А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Но что бы это ни было, оно приближалось к «Обители Мага». И приближалось стремительно.
— Ступай внутрь, Трэвис, — напряженным от волнения голосом приказал Грейстоун.
— Что это, Джек? — воскликнул Уайлдер, щуря глаза; ему показалось, будто в центре и по краям светового пятна мелькают чьи-то высокие темные фигуры.
— Ступай в лавку, я сказал! — властным тоном скомандовал Джек.
На этот раз Трэвис спорить не стал. Он прошмыгнул в прихожую, Грейстоун ввалился следом, захлопнул дверь и задвинул тяжелый стальной засов. Затем задернул шторы, закрывающие забранную решеткой витрину, и салон погрузился в темноту. Лишь узкий, не толще бритвенного лезвия, лучик, проникший снаружи сквозь невидимую щель, прорезал мрак подобно пылающему клинку.
Тревожное беспокойство овладело Трэвисом.
— Это они, да? Те люди, что, охотятся за тобой? Молчание антиквара послужило достаточным подтверждением для Трэвиса. Тревога сменилась паническим ужасом.
— Успокойся, Трэвис, — посоветовал Грейстоун, бросив на него суровый взгляд.
— Я не хочу успокаиваться, — прошептал Уайлдер. — Разве можно сохранять спокойствие, когда вокруг такое творится?
— Напротив, мой друг, — возразил старик. — Когда тебе грозит опасность, самое время сохранять спокойствие.
Трэвис застонал. Вполне в духе Джека! Ну зачем ему понадобилось называть вещи своими именами? Опасность!
Грейстоун тем временем, уверенно ориентируясь в темноте, подошел к старомодной подставке для пишущей машинки, выдвинул верхний ящик и достал из него какой-то предмет, завернутый в черный шелк. Развернув сверток, он извлек стилет с длинным, узким, смертоносным клинком, стальную рукоять которого венчал сверкающий кроваво-красный камень.
— Держи на всякий случай, — буркнул он, протягивая кинжал Уайлдеру.
Трэвис принял оружие так неуклюже, словно ему всучили живую змею. Но под строгим, неодобрительным взором Джека он ухитрился все же не уронить его. Он никогда прежде не имел дела с холодным оружием, но рукоятка этого кинжала пришлась ему точно по руке, а прикосновение к коже холодной стали привело его в странное возбуждение. Поколебавшись, он засунул стилет за пояс — так по крайней мере ему не придется держать эту опасную игрушку в руках.
— На какой случай? — несколько запоздало осведомился он хриплым голосом.
— За мной! — коротко приказал Джек, оставив вопрос без внимания, и начал пробираться через беспорядочное нагромождение древностей.
Трэвис, спотыкаясь на каждом шагу, последовал за ним, но вдруг замер на месте. Громкое гудение, определенно электрического происхождения, прорезало тишину, а под входной дверью проявилась яркая светящаяся полоса. Дверная ручка с угрожающей неторопливостью повернулась направо, потом налево и снова направо. Ощущение теплоты на левом бедре заставило Трэвиса недоуменно опустить глаза. Красный камень в рукоятке стилета светился зловещим багровым пламенем.
— Сюда, Трэвис, скорее!
Грейстоун стоял на верхней ступеньке лестницы, ведущей в подвальное помещение, но Уайлдер не мог и шагу ступить, завороженно глядя на входную дверь. Луч холодного света пробился сквозь замочную скважину. Дверная ручка дергалась все быстрее и быстрее, потом что-то хрустнуло, и она неподвижно повисла в креплении. Мгновение спустя сильнейший удар потряс дверь. Последовала томительная пауза, затем дверь снова подверглась сокрушительной атаке. — Трэвис!
Повелительный оклик старого антиквара вывел его наконец из ступора. Уайлдер ринулся на зов, не разбирая дороги, наткнулся на старинный сундук из ливанского кедра и больно прикусил язык. Он достиг спасительной лестницы как раз в тот момент, когда входная дверь с визгом сорвалась с петель и разлетелась в щепки под мощнейшим ударом. Море яркого света в мгновение ока залило все закоулки антикварного салона.
Джек бесцеремонно втолкнул Трэвиса на лестницу. Когда они, стоя на ступенях, повернулись закрыть дверь, Трэвис успел заметить на фоне слепящего взор сияния высокий гибкий силуэт, с нечеловеческой скоростью и грацией движущийся в их сторону. Затем дверь захлопнулась, отрезав друзей от этого кошмарного зрелища. Дрожащими руками Грейстоун задвинул на место служащий засовом тяжелый деревянный брус. Полусбежав-полускатившись по выщербленным ступеням, они очутились в подвале, заставленном старинной мебелью, заботливо укрытой холстиной. Внизу было холодно и сыро, как в могильном склепе. Первый удар заставил содрогнуться массивную дверь. Призрачный свет, проникая в щель под дверью, стекал по лестнице наподобие живого тумана.
Жидкие пряди седых волос на голове Джека беспорядочно топорщились в разные стороны.
— Эта деревянная болванка не выдержит и пары минут, — сказал он, прерывисто дыша. — Ты должен бежать, Трэвис. Сюда, быстро! — Он метнулся к дальней стене и отворил небольшую деревянную дверцу, за которой открылся темный лаз. — Этот туннель ведет в садовый сарай на заднем дворе.
— А как же ты, Джек?
От второго удара дверь в подвал угрожающе затрещала.
— Не спорь со мной, Трэвис! У нас нет на это времени.
— Но почему ты не хочешь уйти вместе со мной?
Инстинкт самосохранения требовал от Трэвиса немедленно воспользоваться предоставленной возможностью: протиснуться сквозь узкий туннель, выбраться наружу и бежать изо всех сил, затерявшись во тьме холодной позднеоктябрьской ночи. Но он не мог вот так просто взять и бросить здесь Джека.
— У меня есть свои причины, чтобы остаться. В голосе Джека звучал металл, лицо окаменело. Трэвис никогда еще не видел его в таком состоянии.
— Тогда позволь мне тоже остаться и помочь тебе.
— Ты даже не представляешь, с чем тебе придется иметь дело, друг мой!
Трэвис упрямо покачал головой:
— Я не могу оставить тебя здесь одного, Джек. Выражение лица Грейстоуна на миг смягчилось.
— Не бойся, Трэвис. Хоть я и не рассчитывал на такой поворот событий, теперь я вижу, что иного пути нет. Если повезет, у тебя хватит времени благополучно скрыться. Но тебе придется воспользоваться этим. — Печаль омрачила взор ясных голубых глаз старика. — Отныне ты наша единственная надежда!
Он схватил правую руку Уайлдера и крепко сжал ее кисть своими двумя.
— Прости меня, друг, если сможешь!
Адская боль пронзила руку Трэвиса. Казалось, будто вся она охвачена огнем. Раскаленная волна жара прокатилась по всему организму, проникая в кровь, плоть, кости и саму душу с такой легкостью, словно тело его вдруг сделалось таким же прозрачным и хрупким, как стекло. Он попытался закричать, но его слабый голос был поглощен ревом бушующего пламени. Еще мгновение — и оно уничтожит его без остатка.
Но это мгновение так и не наступило. Уайлдер отдернул руку и отшатнулся от Джека. Пылавший вокруг и внутри него огонь исчез без следа, если не считать стекающих по всему телу струек холодного пота. Страшась увидеть почерневшую плоть и обугленные кости, он поднес к глазам правую руку. Кожа на ней была гладкой и без малейших следов ожогов, но, приглядевшись, он заметил, что на месте покрывавших тыльную сторону кисти волос остались лишь крошечные островки мельчайшего пепла.
Он поднял голову и посмотрел на Джека со странной смесью изумления и восхищения во взоре.
— Ступай, мой друг, — мягко сказал тот, — и пусть тебе сопутствуют боги.
Но Трэвис опять покачал головой, упрямо отказываясь бежать в одиночку. Еще один удар сотряс дверные стойки. Деревянный брус переломился с противным сухим треском, словно берцовая кость.
— Ступай, Трэвис!
На этот раз перед ним стоял не тот добродушный, слегка рассеянный старик, каким он знал Джека последние семь лет, а исполненный величавого достоинства незнакомец с властным лицом, повелительным голосом и мечущим молнии взором.
На этот раз Трэвис поступил так, как ему было приказано.
Он нырнул в отверстие туннеля и устремился вперед. И почти сразу же его лицо и волосы окутала густая сеть липкой паутины.
Вскрикнув от неожиданности, он с ожесточением смахнул с себя обрывки паутины и тут же услыхал за спиной, как разлетелась с грохотом дверь в подвал. Затем послышался пронзительный высокий звук, отдаленно напоминающий тысячекратно усиленный скрежет сухого льда по металлу. Подгоняемый животным страхом, Трэвис мчался по туннелю, согнувшись в три погибели. Спустя несколько секунд туннель закончился глухой стеной. На секунду он запаниковал, но уже в следующее мгновение нащупал в темноте деревянные перекладины ведущей наверх лестницы. Он взобрался по ней, откинул крышку люка и очутился в сарайчике, забитом всевозможным садовым инвентарем. Он открыл дверь и выскользнул в ночь.
Здание с антикварной лавкой, от которого Уайлдера отделяло каких-нибудь тридцать футов, внутри и снаружи было охвачено интенсивным ослепительно белым пламенем, какое дает в природе только подожженная полоска магния.
Пошатываясь, он сделал шаг в направлении пожара, но в этот момент одна из витрин вылетела и рассыпалась с жалобным звоном, усеяв тротуар мельчайшими осколками стекла. Горячая волна жара молниеносно вырвалась наружу, больно ударила его в грудь, вышибив весь воздух из легких, и отшвырнула в сторону, словно тряпичный мячик.
Стиснув зубы, Трэвис поднялся на ноги. Языки пламени, вырывающиеся из окон особняка, теперь приобрели нормальный красно-желтый оттенок. Пожар, обыкновенный пожар. Никаких сомнений в том, что дом сгорит дотла.
Трэвис прошептал одно только слово:
— Джек…
Потом повернулся и бросился бежать. Ночь поглотила его.
6
Сразу за северной окраиной Кастл-Сити одиноко торчал в ночи озаряемый мертвенно-бледным лунным светом старый рекламный щит.
Никто не ехал в этот час по шоссе, застывшей асфальтовой рекой бегущему от края до края высокогорного плато. Стояла тихая морозная ночь. В темно-фиолетовом небе мерцали звезды, добавляя свой рассеянный блеск к сиянию полумесяца. Где-то в отдалении выводил скорбную песнь отбившийся от стаи койот, словно жалуясь на ледяной холод горных водопадов, отсутствие мяса на выбеленных ветрами костях и свое тоскливое существование среди этих гор, простирающихся, казалось, до самого края света. Но некому было услышать жалобный плач койота и посочувствовать его тяжкой доле.
Лунный серп зацепился кончиком за горизонт. Вот тогда это и началось. Будто капля воды, упавшая на раскаленную сковородку, закружилась по поверхности рекламного щита голубая искорка. Недолог был ее танец. Отгорев всего несколько кратких мгновений, искорка погасла, но на смену ей тут же явилась другая. Вторая еще не успела потухнуть, как к ней присоединилась третья, за ней четвертая… Вскоре уже всю поверхность щита окутывал мерцающий ореол голубого сияния.
Легкий жужжащий звук прорезал ночную тишь. Когда жужжание сделалось громче, от пожелтевшей сигаретной рекламы сам собой отделился и упал на землю небольшой фрагмент. Голубые искорки деловито сосредоточились по краям обрыва. В излучаемом ими призрачном свете стало возможным разглядеть часть скрытой под бумагой картинки: кусочек изумительной красоты оазиса нетронутой дикой природы.
Весело подмигивая, словно миниатюрные голубые глазенки, искорки продолжали вгрызаться в края расширяющейся бреши. Один за другим отрывались и опадали клочья старой рекламы, открывая столько лет спрятанный за ней волшебный ландшафт.
7
Сослуживцы по отделению экстренной помощи всегда уверяли Грейс Беккетт в том, что она умеет сохранять контроль над любой ситуацией.
Если они имели в виду, что она способна не моргнув глазом извлекать осколки автомобильного стекла из груди заходящегося в крике мотоциклиста… или делать кесарево сечение мертвой семнадцатилетней девчушке, погибшей от шальной пули, выпущенной в бандитской разборке из пронесшейся мимо машины, а потом восторгаться миниатюрной изящности пальчиков недоношенного ребенка… или оторваться от телевизора в дежурке для персонала, чтобы вернуть к жизни ставшего жертвой случайного наезда престарелого пациента, и вернуться обратно еще до окончания рекламного блока… Что ж, если они имели в виду все это, Грейс готова была согласиться с коллегами. Она была хорошим специалистом и знала себе истинную цену, хотя никогда не имела склонности, пусть даже в мыслях, к завышению значимости и важности собственной персоны. Просто она отлично выполняла свою работу, и этого ей было достаточно. В конце концов, у каждого человека можно отыскать свой неповторимый дар — чисто индивидуальную способность делать что-то лучше других. И если раскрыть в нем этот талант, он часто с первой же попытки может превзойти профессионалов с годами практики за плечами. Грейс смогла реализовать свой дар. Никто лучше нее не умел сшить, склеить, собрать по кусочкам разбитое и изуродованное до неузнаваемости человеческое тело.
И еще она всегда угадывала заранее начало массового поступления пострадавших.
Разумеется, существовал стандартный набор признаков, о которых известно любому интерну-первогодку: полнолуние, повышенное атмосферное давление, жара и духота в июньский уик-энд… Но и в самый обычный день, когда город пребывал в ленивой полудреме и не имелось, казалось бы, ни малейших предпосылок для вспышки, а в приемном покое за смену не было зарегистрировано ничего серьезнее вывихнутого пальца, Грейс Беккетт чувствовала приближение пика. Это было странное чувство — как мурашки по коже. И пока ее коллеги-врачи, еще ни о чем не подозревая, продолжали азартно играть в доморощенный хоккей, гоняя швабрами вместо клюшек шайбу по гладкому мраморному покрытию больничного холла, Грейс втихомолку натягивала стерильные резиновые перчатки и садилась у автоматических дверей приемного отделения, терпеливо ожидая своих пациентов.
Обычно они не заставляли себя долго ждать. Двери с шипением открывались, и в отделение экстренной помощи Денверского мемориального госпиталя вливалась мощная волна пострадавших. Одних извлекли из перевернувшегося автобуса, другие обгорели при пожаре в гостинице, третьи покалечились в столкновении на скоростной магистрали сразу двух десятков автомобилей. И пока остальные, побросав швабры, спешили за халатами и стетоскопами, Грейс уже вовсю трудилась в самой гуще раненых, напуганных, умирающих и мертвых, умеряя боль и страхи точными, выверенными движениями рук прирожденного хирурга. Кое-кто из сослуживцев ошибочно воспринимал ее холодный, целеустремленный профессионализм как демонстративное проявление высокомерия и превосходства. Грейс не находила нужным их разубеждать. Она пришла сюда работать, а не заводить друзей.
Но иногда, перед рассветом — обычно после четырех утра, — когда все засыпало и затихало в окружающем мире и в приемном отделении, напоминающем в эти часы могильный склеп, Грейс присаживалась в свободное инвалидное кресло с пластиковым стаканом мутного безвкусного кофе из выкрашенного в мутный безвкусный цвет автомата и начинала размышлять о том, что на самом деле ее коллеги глубоко, безнадежно и смехотворно заблуждаются. Вовсе не она, Грейс Беккетт, контролировала ситуацию.
Это ситуация контролировала Грейс.
Пулевые ранения, изувеченные тела, обгоревшие детишки… Несмотря на все ее усилия максимально сконцентрироваться на каждом отдельно взятом случае, рано или поздно все они неизбежно сливались в один сплошной сгусток человеческого страдания. Каждая зашитая рана, каждый зафиксированный перелом, каждое сердце, забившееся вновь после массажа или электрошока, тут же сменялись аналогичным или еще более тяжким случаем.
Но этой темной октябрьской ночью, привычно сидя в инвалидной коляске, Грейс Беккетт не испытывала даже намека на предчувствие. Ничто не шелохнулось в ее душе и не предупредило о том, что очень скоро она окажется в центре совершенно невероятных событий. Не то чтобы это имело какое-то значение. В конечном счете, вне зависимости от того, она ли контролировала ситуацию или наоборот, результат скорее всего был бы один и тот же.
Реальность вокруг Грейс Беккетт вот-вот должна была измениться.
8
Грейс лениво наблюдала за тем, как двое юных интернов везут каталку через выкрашенный в спокойные зеленые тона больничный холл. Одно из колесиков разболталось, отчего каталка громыхала по полу, будто старая телега по булыжной мостовой. Ни один из молодых людей не обращал на это ни малейшего внимания. Предупредительно раскрылись двери лифта, и мгновение спустя оба интерна, каталка и пациент — жертва пожара в многоквартирном жилом доме — скрылись из виду. Грейс наклонилась к стене и прижалась щекой к прохладному кафелю. За ее спиной раскрылись и захлопнулись, словно парализованные птичьи крылья, двери Первой травматологии. Она зажмурила глаза, чтобы еще чуть-чуть продлить блаженное ощущение покоя, но уже секунду спустя заставила себя вновь открыть их. Содрав с себя стерильный бумажный комбинезон, Грейс смяла его в комок и отправила в специальный контейнер, содержимое которого ежедневно сжигалось в очистительном пламени печей больничного крематория. Глубоко вздохнув, она направилась в приемный покой, чтобы заняться вновь поступившими пациентами. До конца ее смены оставалось еще немало времени.
Путь ее пролегал через лабиринт пахнущих антисептиком коридоров, мимо разноцветных дверей смотровых кабинетов и темных ниш с резервным медицинским оборудованием. Металлические корпуса передвижной аппаратуры казались в полумраке затаившимися в засаде злобными инопланетянами, приготовившимися высосать жизненные флюиды из любого, попавшегося в их цепкие объятия. Вдоль стен тянулись вереницы пустых каталок и инвалидных кресел, мимо которых шлялись по делу и без дела больные. Большую часть составляли выздоравливающие, которые могли передвигаться самостоятельно или в инвалидной коляске. Кто-то из них покинул свою палату, одурев от скуки, кто-то из любопытства, а кто-то спустился с верхних этажей в надежде отыскать укромный уголок, где можно выкурить запрещенную сигарету. Некоторые из пациентов, в порядке добровольной помощи, катили тележки с кислородными баллонами или позвякивающими в такт движению аппаратами для внутривенных вливаний.
Сделав небольшой крюк, Грейс заскочила в комнату отдыха для женского персонала. Склонившись над выщербленным умывальником, она сполоснула холодной водой лицо и шею, чтобы хоть отчасти смыть накопившуюся усталость и въевшийся в кожу запах чужой крови. Затем пригладила мокрыми пальцами коротко подстриженные пепельного цвета волосы. Резким движением оправила белоснежный халат, надетый поверх блузки и слаксов, и окинула критическим взором свое отражение в зеркале — не столько для того, чтобы оценить собственную привлекательность, сколько для того, чтобы определить, соответствует ли облик ее профессиональным обязанностям. Внешность никогда особенно не заботила Грейс Беккетт, и она очень удивилась бы, узнав, что многие считают ее самой настоящей красавицей. В свои тридцать лет это была высокая худощавая женщина, несколько скованная в движениях, но обладающая тем не менее врожденной элегантностью и грацией. Тембр ее голоса вызывал ассоциацию с привкусом дымка, конфет из масла и жженного сахара и хорошо выдержанного коньяка. Она никогда не пользовалась косметикой и считала черты своего лица чересчур угловатыми, хотя другие называли их в восхищении высеченными из мрамора или даже царственными. Она и понятия не имела о том, что взгляд ее зеленых с золотистым оттенком глаз способен завораживать.
— Ладно, сойдет, — пробормотала Грейс, отворачиваясь от своего отражения.
Вот только цвет ее кожи был излишне бледным — но тут уж от нее ничего не зависело. Слишком много времени проводила она в залитых светом люминесцентных ламп операционных и слишком мало — под горячим колорадским солнышком. Каждое лето она обещала себе почаще выбираться на природу, зная в глубине души, что не сдержит обещания. Да и к чему тратить время на подобные глупости, если все ее жизненные интересы сосредоточены здесь, в этом здании?
ДЕВУШКА-ПОДРОСТОК ИЗУЧАЕТ МЕДИЦИНУ, — гласил газетный заголовок, — В ПАМЯТЬ О РОДИТЕЛЯХ, КОТОРЫХ ОНА НИКОГДА НЕ ЗНАЛА.
Газетчики обожают душещипательные истории такого рода. Это у них называется «человеческий фактор». У Грейс до сих пор сохранилась вырезка — ломкая и пожелтевшая от времени, — засунутая между страниц старого школьного альбома. У нее хватало здорового цинизма, чтобы не держать его при себе, но и выбросить на помойку не позволяли остатки былой сентиментальности. Сопровождавший статью снимок запечатлел долговязую шестнадцатилетнюю девчонку в слишком большом для нее белом лабораторном халате. Ее короткая стрижка выглядела так, будто волосы обрезали скальпелем. Держа в руке человеческий череп, она смотрела прямо в камеру с самым серьезным выражением лица, что не могло, однако, скрыть веселых чертиков, пляшущих в глубине зрачков девичьих глаз. Собственно говоря, веселье было вызвано исключительно тем обстоятельством, что бравшая у Грейс интервью симпатичная репортерша оказалась чрезвычайно впечатлительной особой. Увидев череп, она едва не лишилась чувств. Даже будучи ребенком, Грейс считала подобные проявления слабости не только смешными, но и — что более важно — достойными презрения.
— Итак, моя сладкая, — просюсюкала Коллин Адара из «Денвер пост», продолжая одновременно энергично жевать большой ком жвачки, — ты утверждаешь, что не знала своих родителей, не так ли?
— Не знала, — согласилась Грейс. — Потому что, когда я была еще совсем крошечной, они оба… умерли!
Буквально выкрикнув последнее слово, она для пущего драматического эффекта ткнула черепом чуть ли не в глаза репортерше. Выражение непередаваемого ужаса на лице мисс Адара привело к тому, что толстый слой заботливо наложенной на него косметики осыпался и растрескался, как глина под палящими лучами полуденного солнца. Пускай это была маленькая победа, но в то время Грейс ею очень гордилась. Тогда она еще официально числилась приютской воспитанницей, и визит журналистки пришелся на тот бесконечно долгий пятилетний период в ее жизни, который она мысленно окрестила игрой в «передай сиротку». Это были нелегкие годы, и любой самый незначительный эпизод, когда ей удавалось взять верх, служил для нее немалым психологическим подспорьем.
Как и следовало ожидать, мисс Адара все безнадежно переврала в вышедшей наконец статье. Отнюдь не тени безвременно ушедших родителей побуждали Грейс двигаться вперед по выбранному пути, а напротив — кое-что очень даже живое.
Она грызла предварительный медицинский курс в Колорадском университете с яростным самозабвением, что позволило ей выдержать конкурс в престижный медицинский колледж при университете Дюка. Загрузив нехитрые пожитки в багажник своего подержанного серого «мустанга», она сменила сухой и солнечный климат Колорадо на влажные тенистые субтропики Северной Каролины. Впервые попав на юг, Грейс, привыкшая к более суровой природной зоне на западе страны, была потрясена буйной пышностью здешней природы. Повсюду кипела жизнь. Ее проявления можно было встретить в вымахивающих до гигантских размеров рододендронах, побегах кизила и величавых соснах, покрытых ворсистыми мхами. Камни, почва, вода в ручьях и реках — все буквально кишело живностью. Даже ее убогая квартирка в старом доме георгианской эпохи с высокими потолками и рассохшимися деревянными половицами, казалось, тоже живет, растет и дышит.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72
Поиск книг  2500 книг фантастики  4500 книг фэнтези  500 рассказов