А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


Проходя к Криспу мимо Фостия и Эврипа, он ухитрился похлопать каждого пониже спины. Глаза Оливрии распахнулись. Братья взглянули на Яковизия, переглянулись и дружно рассмеялись.
– Он так поступает с самого нашего рождения, – пояснил Фостий.
– Гораздо дольше, – возразил Эврип. – Отец частенько рассказывал, как Яковизий пытался обольстить его сперва еще мальчиком, затем когда он был Конюхом у него на службе и даже когда Крисп обул Красные сапоги.
– И он знает, что мы равнодушны к мужчинам, – подхватил Фостий. – Но если бы мы согласились уступить его домоганиям, он умер бы от потрясения. Он давно уже не молод, хотя красит волосы и пудрит морщины на лице, скрывая возраст.
– А по-моему, ты не прав, Фостий, – заметил Эврип. – Если он решит, что кто-то из нас согласился, то задерет этому дураку тунику быстрее, чем тот успеет сказать: «Я пошутил».
– Возможно, ты в чем-то и прав, – решил Фостий, обдумав слова брата. В подобных вопросах он не стеснялся признавать его правоту.
Оливрия изумленно уставилась сперва на братьев, затем на Яковизия.
– Но это же… ужасно! – воскликнула она. – Почему же ваш отец терпит его возле себя?
Оливрия совершила ошибку, позабыв о том, что Яковизий может ее услышать.
Он тут же обернулся к ней, ехидно ухмыляясь. Встревоженный Фостий попытался его отвлечь, но Яковизий открыл блокнот из нескольких вощеных табличек, который всегда носил с собой, что-то быстро написал и показал табличку Фостию. «Она умеет читать?»
– Да, конечно, умеет, – ответил Фостий. Яковизий тут же стал пробираться мимо него к Оливрии, что-то записывая на табличке. Закончив, он протянул ее девушке. Она взяла ее с некоторой робостью и прочитала вслух:
«Его величество терпит меня возле себя, как вы выразились, по двум причинам: во-первых, потому что я хитрее и пронырливее любых трех человек, которых вы назовете, вместе взятых, и включая вашего отца до и после того, как он лишился головы; а во-вторых, потому что он знает, что я никогда не стану пытаться обольстить чью-либо жену из императорской семьи».
Улыбка Яковизия стала шире и оттого более нервирующей. Он взял табличку и повернулся, собираясь уйти.
– Подождите, – резко произнесла Оливрия. Яковизий снова повернулся, наставив на нее стило, словно жало. Фостий уже шагнул вперед, чтобы встать между ними, но тут Оливрия сказала:
– Я хочу извиниться. Я произнесла жестокие слова, не подумав.
Яковизий ненадолго задумался, затем быстро нацарапал несколько слов и с поклоном протянул табличку Оливрии. Фостий заглянул ей через плечо. Яковизий написал: «И я тоже, отозвавшись так о вашем отце. Будем считать, что мы квиты».
– Да будет так, – ответила Оливрия, к облегчению Фостия. Не одно поколение умников пыталось одолеть Яковизия в словесных схватках, которые обычно заканчивались их позорным поражением. Фостий был рад, что Оливрия не решилась на подобную попытку.
Яковизий кивнул и занял свое место рядом с Криспом. Автократор поднял руку, дожидаясь тишины. Она наступила не сразу, но все же довольно скоро толпа стихла. Крисп произнес:
– Да пребудет с нами мир: мир в столице и мир в империи Видесс.
Гражданская война империи не нужна. Владыка благой и премудрый свидетель тому, что мне ее навязали, и лишь когда те, кто называют себя следующими по светлому пути, поднялись на открытый бунт сперва в западных провинциях, а затем и в столице, я выступил против них с оружием.
– Неужели это означает, что твой отец оставил бы фанасиотов в покое, окажись они тихими и миролюбивыми еретиками? – спросила Оливрия.
– Не знаю. Может быть, – ответил Фостий. – Васпуракан он точно никогда не преследовал. – Для Фостия этот факт давно был загадкой: Крисп часто повторял, что религиозное единство жизненно важно для целостности империи, но в данном случае не подкреплял слова делами. Что это – лицемерие или обычный прагматизм?
На такой вопрос с ходу не ответишь.
Задумавшись он пропустил несколько фраз. Крисп говорил:
– …восстановим город так, чтобы никто и не догадался, что ему был нанесен урон. И таким же образом нам предстоит переделать ткань нашей жизни.
Быстро это не получится – по крайней мере, не все сразу, – но Видесс не ребенок, и ему не нужен мгновенный результат. То, что мы делаем, мы делаем для будущих поколений.
Фостий все еще не привык мыслить подобными категориями. Для него и следующий год оставался далеким будущим; тревожиться же о временах, когда состарятся его внуки, казалось ему столь же странным, как и беспокоиться о том, что находится на обратной стороне луны. Он вновь пропустил слова отца:
– …но до тех пор, пока вы будет жить в мире друг с другом, не придется опасаться, что вас начнут разыскивать, чтобы причинить вам вред.
– А как насчет сборщиков налогов? – крикнул из толпы анонимный остряк.
Крисп пропустил его слова мимо ушей.
– Жители столицы, – искренне произнес он, – если вы выберете вражду, то будете вцепляться друг другу в глотки гораздо дольше, чем мы сейчас в силах представить. Если вы начнете враждовать сейчас, то вражда эта затянется на поколения после вашей смерти. И я молю Фоса о том, чтобы этого не случилось. В его голосе зазвучал металл:
– И я не намерен такое допустить. Если вы попытаетесь драться между собой, то сперва вам придется одолеть солдат империи.
Это предупреждение, а не угроза. Я считаю, что вражды мы нахлебались досыта.
Так пусть же она минует нас в грядущие годы.
Фостий отметил, что отец не сказал «навечно», и удивился почему. Наверное, решил он, Крисп не верит, что подобное может тянуться вечно. Автократор словно показывал, что трудится, создавая каркас будущего, но этот каркас вовсе не обязательно превратится в несокрушимую стену: он слишком хорошо знал, что история не выдает гарантий на успех.
– Как я уже говорил, нам предстоит отстроить все заново и двигаться дальше, – сказал Крисп. – И мы, все вместе, станем трудиться так хорошо, как только умеем, и так долго, как только сможем. Благой бог свидетель, что большее не в наших силах. – И он шагнул назад, завершив речь.
На площади загремели аплодисменты – скорее вежливые, чем восторженные.
Фостий присоединился к ним вместе с Оливрией и Эврипом. «Так хорошо, как только умеем, и так долго, как только сможем», – подумал он. Если бы Крисп пожелал выразить всего себя одной фразой, то лучшей он подобрать бы не смог.
Хотя Крисп махнул ему рукой, Барсим простерся перед ним в полагающемся по этикету полном поклоне.
– Приветствую ваше возвращение в императорскую резиденцию, ваше величество, – сказал он, еще лежа. Затем, поднявшись столь же грациозно, как опускался, добавил:
– Честно говоря, жизнь здесь стала скучноватой после вашего отъезда.
Крисп фыркнул:
– В таком случае я рад вернуться уже для того, чтобы предоставить вам возможность заняться чем-нибудь интересным.
– Повара также рады вашему возвращению, – намекнул вестиарий.
– Вы имеете в виду, что они с нетерпением ждут шанса разбиться в лепешку, – уточнил Крисп. – В таком случае им не повезло. Придется им подождать, пока я вновь приглашу Яковизия отобедать; уж он-то оценит их усилия по достоинству.
Что же касается меня, то я привык питаться по-солдатски. Меня прекрасно устроят миска похлебки, горбушка хлеба и кружка вина.
Плечи Барсима едва заметно шевельнулись – евнух, человек исключительно вежливый, вздохнул.
– Я сообщу на кухню о ваших пожеланиях, – сказал он. – Повара будут разочарованы, но вряд ли удивлены. У вас вошло в привычку вести себя подобным образом после возвращения из очередной кампании.
– Неужели? – удивился Крисп, задетый тем, что становится настолько предсказуемым. У него возникло искушение заказать себе роскошный пир, лишь бы заставить дворцовых сплетников теряться в догадках. Единственная загвоздка заключалась в том, что ему действительно хотелось солдатской похлебки.
– Быть может, ваше величество не сочтет за излишнюю вольность то, что похлебку приготовят из омаров и кефали, хотя мне известно, что сие отличается от того, что накладывали в вашу миску армейские повара.
– Быть может, не сочту, – великодушно уступил Крисп. – В походе мне не хватало даров моря.
Барсим удовлетворенно кивнул; Крисп мог править империей, но дворец был вотчиной вестиариев. В отличие от некоторых вестиариев, Барсим обладал необходимым чутьем и не злоупотреблял своей властью, не переступая порога разумного, – или, возможно, попросту решил, что Крисп не спустит ему с рук некоторые вольности, которые позволяли другие вестиарий.
– Выбор часа остается за вами, – произнес Барсим, взглянув на тени. – Не пожелает ли ваше величество отужинать пораньше?
– Нет, спасибо. Я мог бы зарыться в гору пергаментов, которая, несомненно, достигла высоты купола Собора. Я так и поступлю… завтра. Если куча за это время и подрастет, то ненамного. А сейчас я намерен отправиться в императорскую спальню и позволить себе то, чего не мог позволить во время войны: расслабиться. – Он помолчал. – Нет, я передумал.
– И что вы решили, ваше величество?
– Я пойду в спальню. Я даже отдохну… попозже. Но сперва передайте, пожалуйста, Дрине, что я желаю ее видеть.
– Ах, – выдохнул Барсим, и Крисп распознал в его вздохе одобрение. – Ваша воля, разумеется, будет исполнена.
Уединившись в спальне, Крисп стянул сапоги и с наслаждением пошевелил пальцами ног. Когда он находился во дворце и делал что-либо сам, не вызывая слугу, это становилось равносильно бунту, словно император превращался в фанасиота, поджигающего факелом дом богача. Барсиму потребовалось немало времени, чтобы смириться с тем, что Автократор иногда бывает настолько упрям, что настаивает на своем в подобных вопросах.
Стук в дверь оказался настолько робким, что Крисп поначалу решил, будто он ему послышался. Тем не менее он подошел к двери и открыл ее. В коридоре стояла дрожащая Дрина.
– Я не собираюсь тебя кусать, – успокоил ее Крисп. – Это испортит мне аппетит перед ужином, который хочет в меня затолкать почтенный Барсим. Девушка не засмеялась; Крисп пришел к выводу, что шутка до нее не дошла.
Подавив вздох, он пригласил ее войти в спальню.
Она медленно вошла. До родов ей оставалось еще несколько месяцев, но живот уже заметно выпирал даже под просторным льняным халатом. Крисп подался вперед и коснулся губами ее щеки, желая успокоить Дрину.
Это ему удалось, хотя и не совсем так, как он рассчитывал. Улыбнувшись, Дрина сказала:
– Вы не наткнулись на мой живот. Вы знаете, как надо целовать женщину, ждущую ребенка.
– Знаю, – подтвердил Крисп. – Опыт у меня был, хотя и много лет назад.
Садись, если хочешь; я знаю, что тебе трудно много стоять. Как ты себя чувствуешь?
– Неплохо, спасибо, ваше величество, – ответила Дрина, с благодарным вздохом усаживаясь в кресло. – Меня только раз или два тошнило утром, а так я чувствую себя хорошо, только все время хочется на горшок.
Крисп немного походил по спальне, раздумывая, что ей сказать. Он уже очень давно не оказывался в подобной ситуации и никогда не предполагал, что окажется в ней вновь. Он не испытывал к Дрине любви и даже не очень хорошо ее знал. Ему хотелось, чтобы все было иначе, но что есть, то есть. Дрина для него была просто удобным предметом для удовлетворения плотского желания, которое он до сих пор иногда испытывал. Теперь же он заново обнаружил, что сиюминутное удобство может со временем обернуться чем-то совершенно иным. Крисп ежедневно помнил об этом правиле, принимая государственные решения; теперь до него дошло, что придется применить его и в личной жизни.
Да, он оплошал. Теперь нужно с честью выбираться из ситуации. Сделав еще несколько неторопливых шагов, он спросил:
– С тобой все обращаются хорошо?
– О да, ваше величество, – энергично закивала Дрина. – Куда лучше прежнего. Дают много вкусной еды – не хочу сказать, будто меня прежде плохо кормили, но сейчас еды больше, и она лучше; и работы дают меньше, особенно с тех пор, как меня раздуло. – Она сложила руки на животе и очень серьезно взглянула на Криспа:
– Вы меня предупреждали, чтобы я не зазнавалась, и я не стала. Тут я себя вела очень осторожно.
– Вот и прекрасно. Хотел бы я, чтобы все обращали на мои слова столько же внимания, – отозвался Крисп. Дрина кивнула, все еще серьезная. Даже несмотря на всю сосредоточенность и беременность, она выглядела очень юной. – Сколько тебе лет, Дрина? – неожиданно спросил Крисп.
– По-моему, двадцать два, ваше величество, – ответила она, посчитав на пальцах, – да только я могла на год-другой ошибиться в любую сторону.
Крисп вновь принялся расхаживать. Дело было вовсе не в том, что она не знала свой точный возраст; он и в своем не был уверен. В крестьянских семьях вроде той, где он вырос, над такой ерундой особо не задумывались: от возраста зависела лишь работа, которая человеку по силам. Но двадцать два плюс или минус год-другой? выходит, она родилась примерно в то время, когда он взошел на трон.
– Так что мне с тобой делать? – спросил он, предназначив вопрос столько же себе, сколько ей – а может, и самому Фосу.
– Ваше величество? – Ее глаза испуганно расширились. – Вы же сказали, что я не буду ни в чем нуждаться… – Голос Дрины дрогнул. Казалось, чтобы напомнить ему про обещание, потребовалась вся ее храбрость.
– И не будешь – клянусь в этом благим богом. – Крисп очертил на груди солнечный круг, подтверждая вой слова. – Но я имел в виду другое.
– Что? – Горизонты воображения Дрины, как то самого, когда он был крестьянином, не простирались дальше изобилия еды и не очень большого количества работы. – Я хочу только одного – заботиться о ребенке.
– Этим ты и станешь заниматься, а я позабочусь, чтобы тебе помогли, если потребуется, – пообещал он и почесал макушку. – Ты читать умеешь?
– Нет, ваше величество.
– А научиться хочешь?
– Не очень, ваше величество. Не вижу, какой мне с этого будет толк.
Крисп неодобрительно хмыкнул. Поселившийся в их деревне солдат-ветеран научил его читать и писать еще прежде, чем у юного Криспа закурчавилась борода, и с тех пор его мир разительно изменился. Написанные слова связывали пространство и время настолько крепко, что никакие устные рассказы и предания даже сравниться с ними не могли. Но если у Дрины нет желания овладеть этим умением, то лучше не заставлять ее – никакого удовольствия ей это не доставит.
Он снова почесал макушку.
– Ваше величество! – Крисп вопросительно приподнял бровь и стал ждать продолжения. – Ваше величество, – нервничая, повторила она, – когда ребенок родится, вы… вы захотите меня снова?
Хороший вопрос, признал Крисп. С точки зрения Дрины, он наверняка казался важнейшим вопросом на свете. Ей хотелось знать, останется ли она близка к источнику власти и влияния в империи. Беда была в том, что Крисп понятия не имел, что ей ответить. Он не мог притвориться перед ней и собой, будто влюбился в нее – ведь по возрасту он более чем годился ей в отцы. И даже если бы он в нее безумно влюбился, то результат оказался бы анекдотическим. Стариков, влюбившихся в юных девушек, всегда безжалостно высмеивали. Но Дрина ждала ответа.
– Посмотрим, – сказал он наконец, сожалея, что не отыскал ответа получше.
Но ему не хотелось лгать ни ей, ни себе.
– Да, ваше величество, – пробормотала она. Смирение и боль в голосе Дрины ранили Криспа не хуже ножа, и он пожалел, что вообще ложился с ней в постель.
Но не в его характере или темпераменте становиться монахом. Что ему оставалось делать?
«Надо было жениться заново после смерти Дары», – подумал он. Но тогда ему этого не захотелось, к тому же вторая жена могла породить больше проблем династических, – чем решить. Поэтому он время от времени пускал в постель служанок… и вот нарвался.
– Я уже говорил, что обеспечу тебя хорошим приданым, когда ты найдешь себе человека, способного окружить тебя любовью и заботой, которых ты заслуживаешь, – напомнил Крисп. – Ты, конечно же, не полагаешь, что незаконный ребенок императора тебе в этом помешает?
– Нет, я так не думаю, – согласилась Дрина; при всем ее невежестве она не была глупа. – Беда только в том, что у меня сейчас нет на примете такого человека.
«Сейчас». Ей двадцать два года, и «сейчас» для нее мало чем отличается от «навсегда». Не могла она, если говорить честно, и взглянуть за рамки ситуации, в которой оказалась. Когда у нее на руках окажется ребенок, то весь ее привычный мир перевернется вверх дном, и ей потребуется время, чтобы понять, как все изменилось.
– Посмотрим, – повторил Крисп.
– Хорошо, – смирилась Дрина; другого выбора у нее не было.
Крисп понимал, что это нечестно по отношению к ней. Многим Автократорам такое даже в голову бы не пришло, но Крисп знал, что такое несправедливость, потому что сталкивался с ней сам. Если бы сборщики налогов не изгнали его несправедливо с отцовской земли, он никогда бы не отправился в столицу и не вступил бы на дорогу, ведущую к трону.
Но что ему делать? Сказать, что любит ее, хотя это не так? Такое тоже не назовешь ни правильным, ни честным. Он вдруг с тревогой осознал, что мало будет просто обеспечить Дрину и ребенка, но не видел, что он еще может сделать.
И все же Дрину нельзя было назвать беспомощной девицей. Подмигнув, она спросила:
– А что обо всем этом думают их младшие величества? Эврипу-то давно все известно. Он, когда меня завидит, всегда смеется.
– Смеется? – переспросил Крисп, не зная, возмущаться ему или тоже расхохотаться. – Если тебе неймется это знать, то могу сообщить, что Фостий и Катаколон считают меня отвратительным старым развратником, которому полагается натягивать подштанники, отправляясь в постель.
– Фу! – возмутилась Дрина.
Услышав ее реакцию, Крисп не посмел даже радостно улыбнуться, как поступил бы на его месте любой мужчина. Он слишком много лет провел на троне и привык оценивать количество лести во всем, что ему говорили, стараясь пропускать мимо ушей всяческие восхваления, льющиеся на него густым и сладким медовым потоком.
Крисп до сих пор надеялся, что за императорским фасадом еще осталась частица его прежнего «я» – но разве можно утверждать это с уверенностью?
Он вновь принялся расхаживать по спальне. «Иногда ты слишком много думаешь», – сказал он себе. Он знал, что это правда, но привычка въелась в него настолько, что тут он ничего не мог изменить. Наконец, после долгого молчания, он сказал Дрине:
– Спасибо.
– Это я должна сказать вам спасибо, ваше величество. За то, что вы не отвернулись от меня, не выгнали из дворца или не засунули в мешок и не швырнули его в море, потому что мой живот стал вам помехой.
– Мне стыдно тебя слушать, – заявил Крисп, но, увидев, что Дрина не поняла, счел нужным пояснить:
– Когда меня благодарят за то, что я не чудовище, я воспринимаю это как упрек за то, что я вел себя не так, как следовало.
– Да кто ж ведет себя так всегда? – удивилась Дрина. – Вы ведь Автократор.
Вам столько всего приходится держать в голове – я бы с ума сошла, если бы хоть денек попробовала. Я счастлива уже тем, что вы сочли нужным вспомнить про меня вообще… и сделать для меня то, что можете.
Крисп задумался над ее ответом. Автократор вправе поступать так, как считает нужным, – чтобы вспомнить про это, ему было достаточно обратиться не к такой уж и древней истории правления Анфима. Но власть вытесняет из головы мысли об ответственности. Так что если посмотреть на историю его правления с этой точки зрения, то у него, возможно, получалось совсем неплохо.
– Спасибо, – снова сказал он Дрине, на сей раз без колебаний.

* * *
Хор мальчиков запел благодарственный гимн. Нежные, почти неземные голоса отразились от купола Собора, наполнив пространство внизу радостными звуками.
Однако Фостий, слушая их, радости не испытывал. Он знал, что он не фанасиот, и все же неисчислимые средства, затраченные на Собор, и сейчас поражали его своей избыточностью. И даже когда Окситий воздел руки, взывая к Фосу о благословении, Фостий смог думать лишь о блистающих золотой парчой рукавах вселенского патриарха, усыпанных жемчугами и драгоценными камнями.
И вообще он пришел сюда только потому, что помирился с Криспом. Он понимал, что празднование его благополучного возвращения в столицу в самом святом для империи храме имело как политическое, так и теологическое значение, поэтому смирился с ним. Но это вовсе не означало, что церемония ему нравилась.
Восхищение, охватившее стоящую рядом с ним Оливрию, придало ее лицу выражение, которого Фостий никогда прежде не видел. Ее взгляд бабочкой порхал по всему храму, задерживаясь то здесь, то там, изумлялся регалиям патриарха, колоннам из мрамора и мохового агата, алтарю и скамьям для прихожан из драгоценных сортов дерева, но чаще всего с неизбежностью возвращался к суровому мозаичному лику Фоса, взирающему с купола на своих верующих.
– Какой изумительный храм, – прошептала она Фостию в третий раз с начала церемонии. – В каждом провинциальном городе утверждают, что их главный храм построен по образу и подобию этого. Но почему-то умалчивают, что все эти модели лишь игрушечные.
Фостий негромко кашлянул, не раскрывая рта. То, что Оливрия находила восхитительным, его лишь раздражало. Его глаза сами собой обратились к куполу.
Никто не мог с легкостью выдержать взгляд Фоса: казалось, его глаза заглядывают тебе в душу и примечают на ней каждое пятнышко. Даже Фанасий дрогнул бы под этим оценивающим взглядом. Ради одного лика на куполе Фостий готов был простить храму все остальное.
Регент опустил руки. Мальчики смолкли. Их голубые одеяния мерцали в свете ламп. Эхо музыки медленно стихло. Окситий начал произносить молитву Фосу, и заполнившие храм прихожане подхватили ее. Эхо их голосов заметалось под куполом.
– Мы не только молим тебя о благословении, Фос, но и смиренно шлем тебе благодарность за возвращение Фостия, сына Криспа, наследника престола Видесса, и за твою помощь во всех испытаниях, которые он столь отважно преодолел.
– Он никогда в жизни не был умиренным и уж точно не стал таким, надев синие сапоги, – прошептал Фостий Оливрии.
– Тише, – прошептала она вмотает; Собор успел околдовать ее своим очарованием.
– И ты, владыка благой и премудрый, конечно же, взираешь с благосклонностью на окончание испытания ересью, которому подверглась империя, и на то, что символом сего окончания послужил недавний союз его младшего величества с его прелестной нареченной.
Прихожане зааплодировали, энергично возглавляемые Криспом. Фостий был убежден, что Окситий никогда не понял бы, что такое символ, даже если бы тот подкрался и дернул его за бороду; скорее всего, эти слова в уста патриарха вложил сам Автократор.
– Мы благодарим тебя, Фос, за мир и процветание, и еще раз за возвращение его младшего величества в столицу и в лоно его семьи, – нараспев произнес Окситий.
Хор вновь запел. Когда гимн смолк, патриарх распустил паству: благодарственный молебен не являлся полной и формальной литургией. Выйдя на длинные и широкие ступени перед входом в Собор, Фостий заморгал от лучей августовского солнца. Катаколон по-братски ткнул его пальцем в ребра и сообщил:
– В вашей семье тебя заботит только одно лоно – лоно Оливрии.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38
Поиск книг  2500 книг фантастики  4500 книг фэнтези  500 рассказов