А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


Тем же днем отряд человек в двадцать пять выехал из Эчмиадзина на юго-восток, в направлении тех территорий, которые сторонники светлого пути не контролировали. Все были возбуждены; всем не терпелось хотя бы на шаг приблизить фанасиотские доктрины к реальности, уничтожая материальное добро тех, кто к ним не присоединился.
Командир отряда, суровый на вид тип по имени Фемистий, казался столь же ненасытным, как и Сиагрий. Он изложил теологические принципы словами, понятными для всех:
– Жгите дома, жгите монастыри, убивайте животных, убивайте людей. Они отправятся прямиком в лед. А если погибнет кто-то из нас, то он пройдет по светлому пути к солнцу и навеки останется с Фосом.
– Светлый путь! – взревели бандиты. – Да благословит Фос светлый путь!
Фостий задумался о том, сколько таких банд сейчас выезжает из Эчмиадзина и других фанасиотских крепостей, сколько фанасиотов сейчас бросилось на штурм империи, думая лишь об убийствах и поджогах. Интересно, а куда отправились основные силы Ливания? Сиагрий это знал. Но Сиагрий, несмотря на свою страсть к похвальбе, знал, когда и как следует держать язык за зубами, если речь шла о реальных секретах.
Вскоре заботы Фостия стали более приземленными. Не последней из них стало желание проверить, нельзя ли потихоньку смыться из банды. Оказалось, что нельзя. Со всех сторон его окружали остальные всадники, а Сиагрий и вовсе прилип не хуже пиявки. «Быть может, удастся, когда дело дойдет до драки», подумал Фостий.
Первые полтора дня они ехали по фанасиотской территории. Крестьяне на полях махали им руками и выкрикивали лозунги. Через некоторое время всадники стали реже откликаться: напомнили о себе мышцы, которым не приходилось напрягаться с осени. Фостия уже несколько лет так не ломало после пребывания в седле.
Проехав еще день, они оказались в местах, где крестьяне вместо приветствий разбегались, едва завидев фанасиотов. Это породило спор среди компаньонов Фостия: одни предлагали рассеяться и перебить крестьян, а их хижины спалить, другие настаивали, что надо ехать дальше. В конце концов Фемистий склонился на сторону второй группы:
– Возле Аптоса есть монастырь, по которому я хочу ударить, – заявил он, и пока мы его не разгромим, я не желаю тратить время на всякую мелочь. Крестьян мы сможем прихлопнуть и на обратном пути.
Представив себе большую и лакомую цель, бандиты перестали спорить. В любом случае, чтобы возражать Фемистию, нужно было иметь немалую смелость.
Они подъехали к монастырю незадолго до заката. Несколько монахов еще работали в поле. Завывая, как демоны, фанасиоты бросились на них. Взметнулись сабли, опустились и вновь взметнулись уже обагренными. Вместо молитв Фосу в краснеющее небо вознеслись вопли.
– Сожжем монастырь! – крикнул Фемистий. – Даже у монахов до хрена добра.
Зачем им столько?
Пришпорив лошадь, он направил ее к воротам монастыря и оказался во дворе быстрее, чем ошеломленные монахи успели их захлопнуть. Его сабля отпугнула кинувшегося было к воротам монаха, и секунду спустя к Фемистию присоединилось несколько других его волков.
Некоторые бандиты везли с собой тлеющие фитили. Быстро вспыхнули пропитанные маслом факелы. Сиагрий сунул один из них в руку Фостия.
– Держи, – прорычал он. – Сделай что-нибудь стоящее. – «А иначе будет плохо», – об этом говорили глаза Сиагрия и то, как он держал саблю.
Фостий бросил факел в стену, надеясь, что он погаснет, но он подкатился к деревянной стене. Пламя затрещало, занялось и начало расползаться. Сиагрий хлопнул его по спине, словно посвящая в братство поджигателей и бандитов.
Содрогнувшись, Фостий понял, что это действительно так.
Что-то неразборчиво крича, на него бросился монах с дубиной. Фостию хотелось сказать бритоголовому святому человеку, что произошла чудовищная ошибка, что он не хотел оказаться здесь и причинять какой-либо вред монастырю.
Но монаха это совершенно не волновало. Ему хотелось лишь одного – убить ближайшего к нему бандита, каковым оказался Фостий.
Он отбил первый яростный удар монаха, затем второй.
– Да руби же его, клянусь благим богом! – с отвращением рявкнул Сиагрий. Ты что думаешь, он устанет и сам уйдет?
Третий удар ему не удалось отбить полностью. Дубина скользнула по его голени, и Фостий прикусил губу от боли. Он осознал со все нарастающим отчаянием, что ему не удастся просто держать монаха на расстоянии, потому что тому хочется лишь одного – убить его.
Монах замахнулся снова. Фостий рубанул и ощутил, как сабля рассекла плоть.
За его спиной радостно взревел Сиагрий. Фостий охотно убил бы бандита уже за то, что тот поставил его в ситуацию, когда ему пришлось или убить монаха, или позволить тому искалечить или убить его самого.
Остальных бандитов подобные тонкости не волновали. Некоторые спешились, чтобы было удобнее мучить схваченных монахов. Под сводами, где прежде звучали гимны Фосу, теперь разносились вопли. Наблюдая фанасиотов за работой – или, вернее, за развлечением? – Фостий почувствовал, что его мутит.
– Прочь! Прочь! – гаркнул Фемистий. – Монастырь и так догорит, а у нас остались и другие дела.
«Что он задумал?» – удивился Фостий. Быть может, после монастыря он решил спалить приют для нищих вдов и сирот? В столице имелось несколько таких приютов. Но есть ли такой приют в Аптосе?
Он так и не успел это узнать, потому что, едва он вместе с фанасиотами выехал за стены монастыря, из ворот Аптоса в их сторону галопом вырвался отряд имперских солдат. Поначалу слабо, но .затем все громче и громче Фостий слышал их боевой клич, никогда прежде не казавшийся ему столь сладостным:
– Крисп! Автократор Крисп! Крисп!
Почти все фанасиоты кроме сабель имели еще и луки и теперь принялись обстреливать имперцев. Солдаты гарнизона, как практически все имперские кавалеристы, тоже были лучниками, и они стали пускать стрелы в ответ.
Преимущество было на их стороне, потому что их защищали кольчуги и шлемы, а фанасиотов – нет.
Фостий развернул коня и погнал его в сторону имперских солдат. Он думал лишь о том, чтобы сдаться в плен и отмолить любую епитимью, которую патриарх или другое духовное лицо наложит на него за прегрешения в монастыре. Он совсем позабыл, что до сих пор сжимает в правой руке саблю.
Кавалеристам Криспа он наверняка показался очередным фанасиотским фанатиком, решившим сразиться с ними в одиночку и после смерти оправиться по светлому пути прямиком к солнцу. Мимо уха Фостия свистнула стрела. Другая вонзилась под ноги его коня. Третья угодила Фостию в плечо.
Сперва он ощутил только удар, словно в него попал брошенный камень.
Опустив глаза, он увидел торчащее из тела светлое ясеневое древко с серыми гусиными перьями на конце. «Глупость какая, – подумал он. – Меня подстрелили солдаты моего отца».
Внезапно на него обрушилась боль, а вместе с ней и слабость. Кровь горячей струйкой потекла по груди и стала расплываться пятном по тунике. Фостий пошатнулся в седле. Свистнуло еще несколько стрел. К нему галопом подскакал Сиагрий. – Ты что, рехнулся? – заорал он. – Ты же не сможешь сражаться с ними один. – Когда он заметил рану Фостия, его глаза расширились. – Видишь, я же тебе говорил? Надо сматываться отсюда.
Тело и голова повиновались Фостию не очень хорошо, и Сиагрий это тоже заметил. Он выхватил у Фостия поводья и заставил его коня бежать рядом со своей лошадью. Конь оказался мерзавцем и попытался брыкаться. Сиагрий доказал коню, что он мерзавец покруче, и быстро привел его в чувство. Еще два фанасиота отстали от общей группы, прикрывая их отход.
Отяжеленные кольчугами, имперские кавалеристы не могли скакать быстро и долго. Бандитам удалось продержаться в отрыве до темноты, а затем и ускользнуть от преследователей. К тому времени некоторые оказались ранены, а еще двое остались позади, когда их лошади пали.
Весь мир сосредоточился для Фостия на боли в плече. Все остальное казалось далеким и неважным. Он едва заметил перемену, когда фанасиоты остановились на берегу небольшого ручья, хотя то, что больше не надо было держаться в седле, напрягая последние силы, стало для него несомненным облегчением.
Сиагрий подошел к нему с ножом в руке.
– Надо заняться твоей раной, – сказал он. – Ну-ка, ложись.
Никто не осмелился разжечь костер. Приблизив лицо к телу Фостия, Сиагрий разрезал тунику вокруг стрелы, осмотрел рану, неопределенно хмыкнул и вытащил какой-то предмет из мешочка на поясе.
– Что это? – спросил Фостий.
– Ложка для извлечения стрел, – ответил Сиагрий. – Проклятую хреновину нельзя просто взять и вытащить, потому что у нее зазубренный наконечник, А теперь держись и помалкивай. Когда я начну ковырять ложкой, будет больно, но все же поменьше, чем если бы я просто вырвал стрелу из раны. Начали…
Несмотря на предупреждение Сиагрия, Фостий застонал. К безучастному темному небу вознеслись не только его крики – налетчики делали что могли для своих раненых товарищей. Сейчас темнота особо не мешала – погружая в рану вдоль древка узкий закругленный конец ложки, Сиагрий действовал практически на ощупь.
Фостий ощутил, как ложка по чему-то чиркнула.
Сиагрий удовлетворенно хмыкнул:
– Вот и готово. Теперь можно вытаскивать. Тебе повезло – неглубоко вошла…
Фостий ощутил вкус крови; он прикусил губу, когда Сиагрий начал извлекать стрелу. Запах крови он тоже чувствовал.
– Если бы мне повезло, – прохрипел Фостий, – стрела пролетела бы мимо.
– Ха, – отозвался Сиагрий. – Тут ты, пожалуй, прав. А теперь держись.
Идет… идет… идет… есть! – Он извлек из раны стрелу вместе с ложкой и вновь хмыкнул, – Кровь не брызжет, только сочится. Думаю, жить будешь.
Вместо фляги у него на поясе болтался мех, и он щедро плеснул вина в рану.
После ковыряния ложкой и извлечения наконечника рассеченная плоть стала такой чувствительной, что Фостию показалось, будто ему налили в рану жидкого огня.
Корчась от боли, он выругался и неуклюже попытался ударить Сиагрия левой рукой.
– Полегче, лед тебя побери, – буркнул Сиагрий. – Лежи и не дергайся. Ежели промыть рану вином, меньше шансов, что она загниет. Тебе что, нужны гной и лихорадка? Имей в виду, ты их все равно можешь подцепить, но разве не лучше подстраховаться?
Он скомкал тряпку, прижал ее к плечу, чтобы она впитывала все еще сочащуюся из раны кровь, и закрепил ее полоской ткани.
– Спасибо, – пробормотал Фостий, только чуть медленнее, чем следовало бы: он еще не освоился с иронией ситуации, когда ему оказывает помощь человек, которого он презирает.
– Не за что. – Сиагрий опустил ладонь на его здоровое плечо. – Мне бы такое и в голову не пришло, но ведь ты и в самом деле хочешь пойти по светлому пути, верно? Того монаха ты зарубил просто здорово, а потом и вовсе кинулся в одиночку сражаться со всеми имперцами разом. Может, ума у тебя оказалось меньше, чем храбрости, но иногда – в лед умников. Я даже не мечтал, что у тебя так здорово получится.
– Иногда – в лед умников, – слабым голосом повторил Фостий. Наконец-то он понял, какой ценой удовлетворил Сиагрия: сперва он оказался слишком труслив, чтобы отказаться от приказанного, а потом выдал дезертирство за храбрость.
Подобная мораль оказалась для него слишком скользкой. Он испустил долгий усталый вздох.
– Да, спи, пока можно, – сказал Сиагрий. – Завтра нам придется много скакать, пока мы не убедимся, что окончательно оторвались от вонючих имперцев.
Но мне придется отвезти тебя в Эчмиадзин.
Теперь-то я уверен, что ты с нами, и ты нам очень даже пригодишься.
Спать? Разве можно спать, когда так больно? И хотя самая мучительная боль кончилась, когда извлекли стрелу, рана ныла, словно гнилой зуб, и пульсировала в такт с ударами сердца. Однако вскоре, когда возбуждение от скачки и схватки угасло, на Фостия широкой черной волной накатила усталость. Жесткая земля, болящая рана – не все ли равно? Он заснул как убитый.
Он проснулся, не досмотрев сон, в котором его попеременно то бил, то кусал волк, и увидел трясущего его Сиагрия. Плечо все еще отчаянно болело, но Фостий сумел кивнуть, когда Сиагрий спросил, сможет ли он ехать верхом.
Впоследствии он изо всех сил старался позабыть возвращение в Эчмиадзин.
Но, несмотря на все старания, не мог забыть мучительную боль, которая пронзала его каждый раз, когда на очередном привале в рану вновь наливали вино. Плечо стало горячим, но лишь вокруг раны, и он предположил, что эта процедура, хотя и мучительная, все же пошла ему на пользу.
Ему хотелось, чтобы на его рану взглянул жрец-целитель, но таковых среди фанасиотов не оказалось. Теологически все было логично: если тело, как и любой материальный предмет, есть порождение Скотоса, то какой смысл особо заботиться о нем? В качестве абстрактного принципа подобное отношение поддержать легко, но когда дело коснулось твоего конкретного тела с твоей конкретной болью, абстрактные принципы быстро показались ерундой.
Фостий с радостью увидел впереди холмы, и не только потому, что Эчмиадзин был домом, который фанасиоты надеялись сделать и домом для Фостия, но еще и потому, что их вид означал, что имперские солдаты не поймают их на дороге и не завершат начатое дело. К тому же, напомнил он себе, в крепости его ждет Оливрия, и лишь ноющая рана не позволила ему насладиться этой мыслью по-настоящему.
Когда отряд приблизился к долине, на дне которой стоял Эчмиадзин, Фемистий подъехал к Сиагрию и сказал:
– Теперь я и мои люди двинемся по светлому пути против материалистов. А вы езжайте по воле Фоса; дальше мы с вами ехать не можем.
– Отсюда я его легко довезу и сам, – ответил Сиагрий, кивнув. – Делай свое дело, Фемистий, и пусть благой бог присмотрит за тобой и твоими парнями.
Спев гимн с фанасиотскими словами, зелоты развернули лошадей и поехали обратно делать «святую» работу – жечь и убивать. Сиагрий и Фостий продолжили путь к крепости Эчмиадзина.
– Мы тебя сперва заштопаем, как полагается, и убедимся, что рука работает нормально, и лишь потом поедем сражаться снова, – пообещал Сиагрий, когда показалась серая каменная громада крепости. – Может, даже и хорошо, что я тоже побуду здесь, а то вдруг придется с чем-то разбираться, пока Ливания нет.
– Как скажешь. – Фостию сейчас хотелось только одного – слезть с коня и не забираться в седло ближайшие лет десять.
Когда они ехали по грязным улочкам к крепости, Эчмиадзин показался им странно просторным. Боль и усталость притупили ум Фостия, и он не сразу догадался о причине. Наконец до него дошло, что солдаты, переполнявшие город всю зиму, отправились прославлять владыку благого и премудрого, уничтожая все, что они считали порождением его злобного врага.
В воротах крепости стояли лишь двое часовых. Внутренний двор опустел, там больше не было солдат, стреляющих из луков, фехтующих или слушающих разглагольствования Ливания. Кажется, все главные приспешники ересиарха покинули город вместе с ним; по крайней мере, никто из них не вышел из башни выслушать доклад Сиагрия.
Фостий вскоре обнаружил, что и башня практически пуста. Шаги его и Сиагрия гулко раздавались в залах, где некогда было тесно от солдат. Но внутри все же осталась жизнь. Из палаты, где Ливаний давал аудиенции, словно Автократор, вышел солдат. Завидев Фостия, опирающегося на плечо Сиагрия, он спросил:
– Что с ним случилось?
– А ты как думаешь? – рявкнул Сиагрий. – Парень только что узнал, что его выбрали патриархом, и теперь даже ходить не может от радости.
– Фанасиот ахнул; Фостий старался не хихикать, наблюдая, как до типа постепенно доходит, что Сиагрий пошутил. Сиагрий указал на окровавленную повязку на плече юноши:
– Его ранили в драке с имперцами – а дрался он хорошо.
– Это понятно, только зачем ты его сюда привез? – поинтересовался солдат.
– Кажется, не так уж сильно он и ранен.
– Он такой грязный, что на вид не скажешь, но это сынок императора, пояснил Сиагрий. – И о нем нужно заботиться чуть побольше, чем об обычном солдате.
– Почему? – Подобно любому видессианину, фанасиот был готов из-за любого повода пуститься в теологический спор. – Мы все равны на светлом пути.
– Верно, да только у Фостия есть особая стоимость. И если мы правильно его используем, то он поможет очень многим людям встать на светлый путь.
Солдат принялся разжевывать сказанное, причем буквально – размышляя, он жевал нижнюю губу. Наконец он неохотно кивнул:
– Тут ты, пожалуй, прав.
Сиагрий повернул голову и прошептал Фостию в ухо:
– Знаешь, что самое забавное: я изрубил бы его в вороний корм, коли он сказал бы мне «нет». – Он вновь повернулся к солдату:
– На кухне остался кто живой? А то мы давно голодаем, да только не специально.
– Кто-то должен быть. – ответил солдат, хотя и нахмурился – ему не понравилась дерзость Сиагрия.
С тех пор как Фостия ранило, есть ему почти не хотелось. Зато теперь при мысли о еде желудок громко заурчал. Быть может, это означало, что ему стало лучше?
Доносящиеся с кухни запахи гороховой каши с луком и хлеба еще раз напомнили юноше, насколько он голоден. В столовой высокими стопками стояли миски – напоминание о едоках, которых здесь сейчас не было. За длинными столами сидела лишь горстка людей. Сердце Фостия встрепенулось – среди Них он увидел Оливрию.
Она обернулась посмотреть на вошедших. Фостий, должно быть, действительно оказался настолько грязен, как и говорил Сиагрий, потому что бандита она узнала первым. Затем ее взгляд переместился с лица Фостия на окровавленную повязку на плече и обратно. Фостий увидел, как глаза ее расширились.
– Что случилось? – тревожно воскликнула она, торопливо подходя к вошедшим.
– Меня ранили стрелой, – ответил Фостий. Стараясь говорить как можно более небрежно, он добавил:
– Наверное, жить буду.
Он не мог сказать больше ни слова, но мимикой постарался дать ей понять, чтобы она не выдала их. Если Сиагрий обнаружит – или хотя бы заподозрит, – что они любовники, то последствия окажутся гораздо фатальнее, чем пущенная в него стрела кавалериста.
Им повезло. Сиагрий, очевидно, ничего не подозревал и поэтому не насторожился, хотя Фостий и Оливрия наверняка хоть в мелочах, да выдали себя.
– Да, он сражался хорошо – даже лучше, чем я мог от него ожидать, госпожа, – пробасил он. – Он скакал навстречу имперцам, и один из них всадил в него стрелу. Я сам ее извлек и промыл рану. Заживает она, кажется, нормально.
Теперь уже Оливрия смотрела на Фостия с таким выражением, словно не знала, что с ним делать. Так оно, скорее всего, и было: ведь, уезжая, он не мечтал сражаться и уж тем более заработать похвалу Сиагрия. Но инстинкт самосохранения вынудил его поднять саблю против монаха с дубиной, а потом Сиагрий решил, что он помчался атаковать имперцев, а не сдаваться им. Мир иногда бывает весьма странным.
– Можно мне немного поесть, пока я не упал от слабости? – жалобно попросил он.
Сиагрий и Оливрия подхватили его под руки и едва не принесли к столу, усадили и поставили перед ним черный хлеб, твердый крошащийся сыр и вино, которое Фостий оценил как достойное лишь промывать солдатские раны. Тем не менее он сразу влил в себя солидную кружку и почувствовал, как оно бросилось ему в голову. Впиваясь зубами попеременно в хлеб и сыр, он рассказал Оливрии тщательно отредактированную версию того, как оказался на кончике стрелы.
– Понятно, – отозвалась девушка, когда он закончил. Фостий не был уверен, что она все поняла, но теперь он и сам не был уверен, какая из версий настоящая. Повернувшись к Сиагрию, она сказала, осторожно подбирая слова и таким тоном, словно Фостий не сидел рядом с ней:
– Когда его приказали взять с собой в набег, то я подумала, что это был план погубить его и тем самым принести горе его отцу.
– Так задумал ваш отец, госпожа, – согласился Сиагрий, также игнорируя Фостия, – но он сомневался, верит ли парень в светлый путь. Поскольку же вера его настоящая, то он стал для нас ценнее живой, чем мертвый. Так мне, по крайней мере, кажется.
– Надеюсь, ты прав, – ответила Оливрия, неплохо, на взгляд Фостия, имитировав безразличие.
Он сидел, дожевывая краюху хлеба, и размышлял. Чем фальшивее он станет себя вести в том, что приписывает ему Сиагрий, тем лучше ему будет. Какой отсюда урок? В том, что Сиагрий настолько злобен, что фальшь перед ним оборачивается добром? Тогда как объяснить то, что он о нем заботился, привез обратно в Эчмиадзин и теперь подливает ему в кружку кислого, но крепкого вина?
Фостий поднял кружку левой рукой:
– Выпьем за… то, чтобы я скоро мог пользоваться и правой рукой.
Все выпили.
Глава 10
Если на карте писать, она портится и становится бесполезной. Если втыкать в нее булавки – тоже. Крисп уговорил Заида создать при помощи магии красные камушки, которые прилипали бы, как магниты, в нужных местах к пергаменту и оставались там, даже если его скручивают. Теперь он пожалел, что выбрал именно такой цвет: когда карту разворачивали, создавалось впечатление, будто она заболела оспой.
И всякий раз, разворачивая ее, он добавлял новые камушки, отмечая места новых вспышек фанасиотского насилия. Большая их часть, как и прошлым летом, располагалась в северо-западном квадранте западных провинций, но далеко не все.
Взглянув на донесения, он положил два камушка в гористом районе юго-восточной части полуострова, в самом центре империи.
Его мало утешало то, что карта лежала на складном столике в императорском шатре, а не на столе во дворцовом кабинете. Некоторым императорам хватило бы самого факта, что кампания началась, чтобы создать у них впечатление оправданное или нет, – будто они делают что-то против религиозных фанатиков.
Но Крисп видел внутренним взором пламя, полыхающее на карте там, где располагались красные камушки, слышал крики торжества и отчаяния. Даже одного такого камушка хватило бы с избытком, а карту усеивали несколько десятков.
Стоящий рядом с ним Катаколон тоже мрачно разглядывал красные камушки.
– Они повсюду, – пробормотал он, покачивая головой.
– Да, впечатление именно такое, верно? – спросил Крисп. Картина понравилась ему не больше, чем сыну.
– Верно, – подтвердил Катаколон, не отрывая глаз от пятнистого листа пергамента. – А какой из них обозначает, где находится Ливаний и его главные силы?
– Хороший вопрос, – признал Крисп. – И империи нужно дать на него правильный ответ. Жаль, что я его не знаю. Беда в том, что ересиарх пользуется этими небольшими налетами как прикрытием для своих главных сил. Они могут оказаться практически где угодно.
Сформулированная подобным образом, эта мысль прозвучала особенно тревожно.
Армия Криспа удалилась от столицы всего на расстояние двухдневного марша. И если фанатики Ливания обрушатся на нее прежде, чем она изготовится к сражению… Крисп покачал головой. Не выйдет – армия окружена пикетами, и любой, кто попытается застать ее врасплох, будет жестоко наказан. А если он сейчас начнет шарахаться от любой тени, то получится, что Ливаний опережает его на несколько ходов.
Катаколон оторвался от карты и взглянул на Криспа:
– Так ты решился завести еще одного отпрыска, верно, отец? И в твоем-то возрасте?
– У меня уже есть три отпрыска. Полагаю, уж если Видесс выдержал вас, то выдержит и еще одного.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38
Поиск книг  2500 книг фантастики  4500 книг фэнтези  500 рассказов