А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


– Благодарю вас, святой отец, – сказал совершенно обычным голосом. – Я уже думал, что умер.
– А мне это кажется сейчас, – прохрипел жрец. – Воды или вина, умоляю.
Солдат сорвал с пояса флягу и протянул ее спасшему его человеку в синей рясе. Целитель запрокинул голову, прижал горлышко к губам и стал жадно пить большими глотками.
Крисп тронул коня, радуясь выздоровлению солдата. Лучше всего целителям удавалось справляться с последствиями стычек, а не битв, потому что у них быстро истощались магические силы – и собственные тоже. При крупных сражениях они помогали лишь самым тяжелым раненым, оставляя всех прочих обычным лекарям, которые сражались с ранами при помощи игл и повязок, а не магии.
Навстречу Криспу уже ехал Ноэтий. Отдав честь, он сказал императору:
– Мы без труда отогнали негодяев, ваше величество. Мне жаль, что из-за этого пришлось остановить колонну.
– Мне этого жаль вдвое больше твоего, – ответил Крисп. – Что ж, если благой бог пожелает, такое больше не повторится. – Он объяснил свой план окружения армии кавалерийскими пикетами.
Выслушав его, Ноэтий одобрительно кивнул. – Твои люди захватили кого-нибудь из мятежников?
– Да, одного – уже после того, как я выслал к вам Барисбакурия, – ответил Ноэтий. – Так что, будем давить фанасиотский сыр, пока из него не потечет сыворотка?
Находившиеся неподалеку два младших офицера из отряда Ноэтия мрачно усмехнулись, услышав жестокое предложение своего командира, облаченное в шутовской наряд.
– Пока не надо, – решил Крисп. – Сперва посмотрим, что из него сумеет вытянуть магия. Приведите пленника сюда, хочу на него взглянуть.
Ноэтий отдал приказ, и вскоре несколько солдат привели к Автократору юношу в домотканой крестьянской тунике. Пленник, должно быть, упал с лошади – на локтях и выше одного колена одежда была порвана, и в этих трех местах и еще в нескольких кожа была ободрана до крови. Из глубокой царапины на лбу сочилась сукровица, стекая на глаз.
Но дерзости пленник не утратил. Когда один из охранников прорычал: «Пади ниц перед его величеством, недоносок», юноша опустил голову, но лишь для того, чтобы сплюнуть себе под ноги, словно отвергая Скотоса. Рассвирепевшие солдаты силой заставили его простереться перед Криспом.
– Поднимите его, – велел Крисп, подумав о том, что кавалеристы наверняка избили бы пленника, если бы рядом не было императора. Когда униженный юноша в разодранной одежде – на вид он был ровесником Эврипа, а то и Катаколона – вновь взглянул на Криспа, то спросил:
– Что я сделал тебе такого, что ты относишься ко мне, как к темному богу?
Пленник шевельнул челюстью, вероятно, собираясь сплюнуть еще раз.
– Ты ведь не хочешь это сделать, парень, – предупредил один из солдат.
Юноша все равно плюнул. Крисп позволил охранникам немного поучить его уму-разуму, но вскоре поднял руку:
– Довольно. Я хочу, чтобы он ответил мне откровенно. Что я сделал, чтобы заслужить такую ненависть? Почти всю его жизнь страна ни с кем не воевала, а налоги низки, как никогда. Что он имеет против меня? Почему ты так невзлюбил меня, парень?
Можешь сказать все, что думаешь; на тебя уже упала тень палача.
– Думаешь, я боюсь смерти? – спросил пленник. – Да я смеюсь над ней, клянусь благим богом – она вырвет меня из мира, этой ловушки Скотоса, и пошлет к вечному свету Фоса. Делай со мной, что хочешь, я переживу этот миг мучений, а потом стряхну с себя дерьмо, которое мы называем телом, словно бабочка, вылезающая из куколки.
Глаза парня сверкали, правда, он все время моргал тем глазом, что находился под ссадиной на лбу. Последний раз такие горящие фанатизмом глаза Крисп видел у священника Пирра, бывшего сперва его благодетелем, затем вселенским патриархом, а под конец столь ревностным и несгибаемым защитником ортодоксальной веры, что его пришлось сместить.
– Ладно, молодой человек… – Крисп внезапно понял, что разговаривает с парнем, как одним из своих сыновей, ляпнувшим какую-нибудь глупость. – …ты презираешь мир. Но почему ты презираешь мое место в нем?
– Потому что ты богат и валяешься в своем золоте, как боров в грязи, ответил молодой фанасиот. – Потому что предпочел материальное духовному и тем самым отдал свою душу Скотосу.
– Эй, ты, разговаривай с его величеством почтительно или пожалеешь! рявкнул один из кавалеристов. В ответ пленник снова плюнул. Солдат ударил его по лицу тыльной стороной ладони. Из уголка рта юноши потекла кровь.
– Довольно, – велел Крисп. – Он лишь один из многих, кто думает так же. Он объелся ложными проповедями, и теперь его от них тошнит.
– Лжец! – крикнул юный еретик, безразличный к собственной судьбе. – Это ты один из тех, чей разум отравлен ложным учением. Отрекись же от мира и вещей мирских ради жизни истинной и вечной, что ждет нас после смерти! – Руки он воздеть не мог, но поднял к небу глаза. – Будь благословен Фос, владыка благой и премудрый…
Услышав, как еретик обращается к благому богу теми же словами, какие он произносил всю жизнь, Крисп на мгновение даже усомнился в собственной правоте.
Пирр, возможно, смог бы почти согласиться с молодым фанасиотом, но даже истый аскет Пирр не стал бы проповедовать идею уничтожения всего материального в этом мире ради жизни посмертной. Как станут люди жить и растить потомство, если уничтожат свои фермы и мастерские и бросят на произвол судьбы родителей и детей?
– Если бы вы, фанасиоты, добились своего, неужели вы позволили бы человечеству вымереть в течение одного поколения ради того, чтобы в мире не осталось грешников?
– Да, именно так, – ответил юноша. – Мы знаем, что этого будет непросто добиться – ведь большинство людей слишком трусливо и слишком привязано к материализму…
– Под которым ты подразумеваешь полный желудок и крышу над головой, прервал его Крисп.
– Все, что привязывает человека к миру есть зло и порождение Скотоса, упорствовал пленник. – Самые чистые среди нас перестают есть и умирают от голода, лишь бы как можно быстрее воссоединиться с Фосом.
Крисп поверил ему. Многие видессиане, как еретики, так и ортодоксы, отличались подобным фанатический аскетизм. Однако фанасиоты, кажется, сумели отыскать способ обращения это религиозной энергии в свою пользу – наверное, даже эффективнее, чем это удавалось делать столичным священникам.
– Я собираюсь прожить в этом мире так долго и настолько хорошо, как сумею, – сказал Автократор. Фанасиот презрительно рассмеялся, но Криспу его отношение было безразлично. Познав в молодости нищету и голод, он не видел смысла в добровольном возвращении к ним.
Он повернулся к охранявшим пленника солдатам:
– Усадите его на лошадь и привяжите. Не дайте ему сбежать или причинить себе вред. Когда мы вечером разобьем лагерь, я прикажу Заиду допросить его. И если магия не сможет вытянуть из него нужные мне сведения…
Охранники кивнули. Юный еретик сверкнул глазами. Крисп гадал, как долго пленник сможет сохранять дерзость, испробовав огня и железа, и понадеялся, что это ему не придется выяснять.
Ближе к вечеру фанасиоты вновь попытались совершить налет на имперскую армия. Вскоре к Криспу приблизился гонец, держа отрубленную голову, из которой еще сочилась кровь. При виде этого зрелища желудок Криспа запротестовал; голова была отрублена грубо, словно топором орудовал забивший свинью крестьянин, а запах свежей крови тоже вызывал воспоминания о скотобойне.
Если у гонца и появились подобные мысли, то на него они ничуть не повлияли. Ухмыляясь, он сказал:
– Мы отогнали сукиных детей, ваше величество, – вы мудро поступили, приказав окружить колонну пикетами. А этот сопляк слишком медленно удирал.
– Прекрасно, – отозвался Крисп, стараясь не заглядывать в незрячие глаза на отрубленной голове. Запустив руку в подвешенный к поясу кошелек, он выудил золотой и дал его гонцу:
– Это тебе за хорошую новость.
– Благослови вас Фос, ваше величество! – воскликнул солдат. Может, нам насадить голову этого парня на копье и везти впереди вместо знамени?
– Нет, – отрезал Крисп, содрогнувшись. Не хватало еще, чтобы местные крестьяне восприняли его армию как банду головорезов, жаждущих бессмысленных убийств, – они тут же перекинутся к мятежникам. С трудом сохраняя на лице невозмутимость, Автократор добавил:
– Похорони ее, выбрось в канаву, сделай, что хочешь, только не оставляй на виду. Мы хотим, чтобы люди знали, что мы пришли искоренить ересь, а не искать славы в убийствах.
– Как прикажете, ваше величество, – радостно ответил гонец.
Награда обрадовала его, хотя император и отклонил его предложение. Крисп знал, что некоторые его предшественники – кстати, не худшие правители из всех, что знал Видесс – согласились бы с курьером или даже сами предложили такое. Но Криспу это казалось чрезмерной жестокостью.
Когда армия остановилась на ночевку, он пришел к шатру Заида.
Пленный фанасиот уже сидел там, привязанный к складному стулу, а маг расхаживал рядом с отчаянием на лице.
– Вы уже знакомы с чарами правдивости, использующими два зеркала, ваше величество? – спросил он, указывая на свой магический инвентарь.
– Да, я видел это в действии, – подтвердил Крисп. – Так что?
Ты опять потерпел неудачу?
– Это еще мягко сказано. Я не добился ничего… совершенно ничего, понимаете?
Заид, один из вежливейших сподвижников Криспа, сейчас имел такой вид, словно был готов вырвать из пленника причину своего поражения раскаленными щипцами.
– А можно ли поставить защиту против твоих чар?
– Очевидно, можно. – Заид, прежде чем продолжить, бросил на пленника очередной яростный взгляд. – Это я знал и прежде. Но мне даже в голову не приходило, что этого вшивого фанасиота снабдят столь мощной защитой. Если все мятежники подобным образом защищены, то допросы станут менее надежными и более кровавыми.
– Истина благого бога охраняет меня, – гордо заявил пленник, словно не понимая, что неуязвимость перед магией отдаст его в руки пыточников.
– А вдруг он говорит правду? – спросил Крисп.
Заид презрительно фыркнул, но внезапно задумался.
– Возможно, фанатизм и служит ему определенной защитой, – предположил маг.
– Одна из причин, почему волшебство столь часто оказывается бессильным на поле битвы, состоит в том, что сильно возбужденные люди менее уязвимы для его воздействия. И искренняя вера в собственную правоту может сходным образом защищать этого парня.
– А можешь ты проверить, так ли это?
– На это требуется определенное время. – Заид поджал губы и, судя по его лицу, собрался погрузиться в размышления.
Но Крисп его уже опередил. Едва фанасиотов касалась магия, что-то обязательно шло наперекосяк. Заид не сумел определить, куда еретики увезли Фостия – чье отсутствие стало для отца болью, которую он кое-как подавлял бесконечной работой, – он не сумел выяснить, почему не в силах это узнать, а теперь не смог выжать правду из обыкновенного пленного. С точки зрения Заида, фанасиот стал интригующим вызовом его магическим способностям. Для Криспа неудача Заида превратила пленника в препятствие, которое необходимо сокрушить, потому что более мягкими методами с ним не справиться.
– Пусть им займутся люди в красной коже, – резко произнес император.
Следователи, не прибегавшие к магии, носили красную кожаную одежду, на которой кровь не видна.
В молодости Крисп не столь быстро отдал бы такой приказ. Он знал, что проведенные на троне годы – и его желание оставаться на нем еще много лет сделали его более жестким, пожалуй, даже жестоким. Но у него всегда хватало сил распознать в себе эту жесткость и не прибегать к ней до тех пор, когда обойтись без нее никак нельзя. И сейчас, рассудил Крисп, настал как раз такой момент.
Вопли фанасиота долго не давали ему заснуть. Крисп был правителем, поступавшим так, как полагал необходимым; монстром себя он не считал. Уже после полуночи он влил в себя чашу вина и отгородился винными парами от криков пленника. Наконец он уснул.
Глава 5
Прожив всю жизнь под шум морских волн, Фостий обнаружил немало странностей в холмистой местности, через которую они ехали. Ему был непривычен постанывающий гул ветра, который даже пахнул не правильно, принося с собой запахи земли, дыма и животных вместо привычного привкуса морской соли, которого он не замечал, пока не лишился.
Прежде он мог выглянуть из высокого окна и увидеть горизонт далеко за голубым простором, ныне же тот сузился до нескольких сот шагов серых скал, серовато-коричневой земли и серовато-зеленых кустов. Фургон, в котором он находился, петлял по дорогам столь узким, что по ним, казалось, и лошадь не пройдет, а уж тем более нечто на колесах.
И, конечно же, никто не обращался с ним так, как Сиагрий и Оливрия. Всю жизнь окружающие выполняли, а то и предвосхищали любое его желание и прихоть.
Единственными исключениями были отец, мать, когда была жива, и братья – а как старший брат он научился добиваться своего и от Эврипа с Катаколоном. И ему даже в кошмарном сне не могло привидеться, что дочь главаря мятежников и какой-то головорез станут не только поплевывать на его желания, но и командовать им.
Им же и в голову не приходило, что они не имеют права поступать иначе.
Когда дорога приблизилась к очередному из бесчисленных поворотов, Сиагрий сказал:
– Эй, ты, ложись. Если тебя кто и увидит, это наверняка окажется кто-то из наших, но никто еще не дожил до старости, полагаясь на авось.
Фостий улегся на дно фургона. Когда Сиагрий в первый раз велел ему так поступить, он заартачился, и Сиагрий тут же влепил ему затрещину. Выпрыгнуть и убежать Фостий не мог, потому что запястья ему стягивала веревка, привязанная другим концом к фургону. Он мог, конечно, подняться и закричать, призывая на помощь, но, как сказал Сиагрий, большинство местных жителей были фанасиотами.
Когда он попробовал не подчиниться, Сиагрий сказал еще кое-что:
– Слушай, парнишка, ты, наверное, думаешь, что сможешь высунуться из фургона и погубить нас. Возможно, ты и прав. Но советую тебе запомнить вот что: обещаю, что тебе не доведется увидеть наши головы на кольях возле Вехового Камня.
Блефовал ли он? Вряд ли. Несколько раз мимо проезжали другие фургоны или всадники, но Фостий лежал спокойно. В большинстве случаев, когда ему приказывали лечь на дно фургона перед поворотом, где дорога не просматривалась, на ней никого не оказывалось. Вот и сейчас через минуту-другую Сиагрий бросил ему через плечо:
– Ладно, парень, можешь лезть обратно.
Фостий вернулся на свое место между силачом возницей и Оливрией и спросил:
– Да куда вы меня везете, в конце концов?
Он задавал этот вопрос со дня похищения. Как и всегда, Оливрия ответила:
– Не будешь знать – не проболтаешься, если тебе повезет сбежать. – Она поправила упавшую на щеку прядь волос. – Если ты, конечно, решишь, что стоит попробовать.
– Может, мне этого меньше хотелось бы, если бы вы мне больше доверяли, возразил Фостий. Его религиозные убеждения почти не отличались от догм фанасиотов, но ему было трудно заставить себя полюбить людей, которые его опоили, похитили, избили и лишили свободы. Он решил рассмотреть эту проблему с теологической точки зрения. Быть может, ему следует одобрить их действия, потому что они избавили его от отвратительно комфортабельного мира, в котором он проживал?
Нет. Пусть он небезупречно религиозен, но тех, кто его мучает, он и сейчас воспринимал как врагов.
– Не мне решать, можно ли тебе доверять, – сказала Оливрия. Это сделает мой отец, когда ты предстанешь перед ним.
– И когда это случится? – в несчетный раз спросил Фостий.
– Когда надо, – отрезал Сиагрий, опередив Оливрию. – Тебе не кажется, что ты задаешь чертовски много вопросов?
Фостий промолчал, надеясь, что делает это с достоинством, и опасаясь, что со стороны он выглядит вовсе не так, как ему хотелось бы. Легко сохранять достоинство, когда его подкрепляют роскошные одеяния с золотым шитьем, неоспоримая власть и пышный дворец со множеством слуг. Гораздо труднее выглядеть достойно в драной занюханной тунике и со связанными ногами, а еще труднее было делать это несколько дней назад, когда Фостий, весь загаженный и вонючий, оказался во власти тех, на кого хотел произвести впечатление.
Громыхая колесами, фургон приближался к очередному повороту, а это означало, что Фостию предстояло вновь прятаться – или, может, правильнее сказать «быть спрятанным»? Даже его учитель грамматики не ответил бы с ходу на такой вопрос – на полу фургона. Однако на сей раз, когда поворот был без происшествий преодолен, Сиагрий удовлетворенно хмыкнул, а Оливрия негромко захлопала в ладоши.
– Эй, ты, вставай, – велел Сиагрий. – Считай, почти приехали.
Фостий все еще думал, что его привезли в порт Питиос, хотя запаха моря не ощущал. Питиос он никогда не видел, но представлял городом вроде Наколеи, только, вероятно, еще меньше и замызганнее.
Показавшийся впереди городок был и в самом деле меньше и замызганнее Наколеи, но на этом сходство с представлениями Фостия кончалось. Это был никакой не порт, а кучка домов и мастерских в долине, чуть более широкой, чем большинство из попадавшихся ему на пути.
Угрюмый форт со стенами из серого известняка возвышался над окружающими домишками, словно Собор в столице над остальными зданиями.
– А это еще что за дыра? – спросил Фостий и сразу пожалел о своем тоне, ясно подразумевавшем, что городишко недостоин того, чтобы в нем жили. Именно так он и считал – да как мог человек захотеть прожить всю свою жизнь в какой-то паршивой долине? И как мог после этого утверждать, что прожил ее достойно?
Впрочем, глупо выкладывать похитителям подобные мысли.
Сиагрий и Оливрия переглянулись.
– Он все равно узнает, – сказала Оливрия. Сиагрий неохотно кивнул, и тогда Оливрия ответила Фостию:
– Этот город называется Эчмиадзин.
На мгновение Фостию почудилось, будто девушка чихнула, потом до него дошло.
– Похоже, это васпураканское слово.
– Правильно, – подтвердила Оливрия. – Мы тут совсем рядом с границей, и немало принцев называют его своим родным городом.
Но главное то, что именно в Эчмиадзине начал проповедовать святой Фанасий, поэтому для его последователей он стал главным городом .
Если Эчмиадзин считался столицей фанасиотов, то Фостий мог только радоваться, что его не привезли в какую-нибудь отдаленную деревушку. В столице он выболтал бы эту мысль, не задумываясь, а друзья и приятели Фостия – иногда он с трудом мог отличить одних от других – наверняка бы расхохотались. При нынешних же обстоятельствах молчание вновь показалось Фостию самым разумным поведением.
Жители Эчмиадзина неторопливо шагали по своим делам, не обращая внимания на появившегося среди них инкогнито младшего Автократора. Оливрия оказалась права – многие из прохожих выглядели как васпуракане: от своих видесских соседей они отличались более широкими плечами и мощным торсом. Старенький священник-васпураканин, облаченный в темно-синюю рясу иного покроя, чем у клириков-ортодоксов, ковылял по немощеной улице, опираясь на посох.
Судя по внешности часовых у ворот форта, они сделали все возможное, чтобы отличаться от халогаев в позолоченных кольчугах, но при этом иметь право называться солдатами.
Вооружены они были каждый по-своему и стояли, прислонясь к стенам или опираясь на копья, как угодно, но только не прямо.
Но Фостию был хорошо знаком такой по-волчьи оценивающий взгляд – так всматривались халогаи в любого, кто приближался к дворцу.
Однако едва узнав Сиагрия и Оливрию, часовые оживились, запрыгали, завопили и принялись хлопать друг друга по спинам.
– Клянусь благим богом, вы сцапали-таки этого мелкого педика! – заорал один из них, тыкая пальцем в Фостия. Так… судя по всему, его репутация упала еще ниже.
– Прошу вас, друзья, сообщите моему отцу, что он здесь, – попросила Оливрия. Сорвавшись с ее губ, как, впрочем, и с губ Дигена, фанасиотское обращение показалось Фостию свежим и искренним.
Грубые мужики заторопились выполнить ее просьбу. Сиагрий натянул вожжи и спрыгнул с козел.
– Вытяни наружу ноги, – сказал он Фостию. – Отсюда тебе не убежать. – И, словно прочитав мысли пленника, добавил:
– Если ты собрался ударить меня в лицо, мальчик, то знай: я тебя не просто изобью. Я тебя так истопчу, что ты целый год не сможешь дышать без боли. Ты мне веришь?
Фостий поверил – столь же искренне, как верил во владыку благого и премудрого, и в немалой степени из-за того, что вид у Сиагрия был такой, словно ему очень хотелось выполнить свою угрозу. Поэтому наследник престола сидел спокойно, пока Сиагрий разрезал ему веревку на лодыжках. Возможно, они с Сиагрием и разделяли фанасиотскую веру, но это никогда не сделает их друзьями.
Когда Фостий был ортодоксом, у него появлялись враги-ортодоксы, и он не видел причин, почему один фанасиот не может презирать другого как человека, пусть даже вера у них одинаковая.
Часовые к тому времени уже возвращались к воротам беспорядочной группой, один даже отстал на несколько шагов.
Тип, первым вернувшийся на свой пост, махнул рукой, приглашая Оливрию, Сиагрия и Фостия войти в крепость. Сиагрий подтолкнул Фостия в спину, не выказав особой нежности:
– Давай, топай.
Фостий подчинился. Во внутреннем дворике другие солдаты – наверное, их вернее было бы назвать воинами, потому что при всей внешней свирепости они и понятия не имели о дисциплине – фехтовали, пускали стрелы в насаженные на колья тюки сена или просто, рассевшись, болтали между собой. Они махали рукой Сиагрию, уважительно кивали Оливрии и не обращали ни малейшего внимания на Фостия. И то сказать, в простой и дешевой тунике он не выглядел достойной внимания персоной.
Обитая снаружи железом дверь в главную башню стояла открытой нараспашку.
Подгоняемый толчками Сиагрия, Фостий нырнул во мрак за дверным проемом и споткнулся, не зная, куда и как ставить ноги в темноте.
– Сверни налево в первом же проходе, – негромко сказала Оливрия.
Фостий с благодарностью воспользовался подсказкой и, лишь оказавшись во внутреннем помещении, неожиданно задумался над тем, действительно ли Сиагрий настолько груб, а Оливрия настолько мягка, как ему кажется. До него дошло, что швырять его из одной крайности в другую, словно губку в бане, – неплохой способ избавления пленника от остатков былой решительности.
– Заходи, младшее величество, заходи! – воскликнул приземистый худощавый мужчина, сидящий в кресле с высокой спинкой в дальнем конце палаты. Значит, это и есть Ливаний. Голос его прозвучал сердечно, словно они с Фостием старые друзья и никакой он не пленник. Улыбка его была теплой и радушной – фактически улыбкой Оливрии, только перенесенной на лицо, окаймленное аккуратной седеющей бородой и помеченное парой сабельных шрамов. Фостию сразу захотелось ему довериться – и перестать из-за этого верить себе.
Сама палата была обставлена так, чтобы как можно точнее имитировать насколько это возможно для крепости в захолустном городке – Тронную палату столичного дворца. Тому, кто никогда не видел настоящую Тронную палату, эта даже могла показаться впечатляющей. Выросший же во дворце Фостий счел ее нелепой. Где упирающаяся в трон двойная мраморная колоннада?
Где стоящие вдоль нее элегантные придворные в богатых одеяниях?
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38
Поиск книг  2500 книг фантастики  4500 книг фэнтези  500 рассказов