А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


– А, вот почему. – В мысли Фостия ворвался внешний мир. Он вспомнил радость на лицах Лаоника и Сидерины, отведавших последний хлеб и последнее вино в своей жизни. – Мне до сих пор трудно представить, что я смогу на такое решиться. Боюсь что я, как и Сиагрий, – только в меньшей степени – существо этого мира.
– В меньшей степени, – согласилась Оливрия. – Что ж, если честно, то и я тоже. Быть может, когда я стану старше, мир тоже сделается мне противен до такой степени, что я захочу его покинуть, но сейчас, даже если все слова Фанасия верны, я не в силах заставить свою плоть полностью отвернуться от него.
– И я, – сказал Фостий. Мир ощущений вновь овладел им, но на этот раз иначе: он шагнул к Оливрии и поцеловал ее. Первое мгновение ее испуганные губы были неподвижны, да и сам Фостий немного испугался, потому что не собирался ее целовать. Но затем ее руки обняли его, повторяя движение его рук, и на несколько считанных ударов сердца кончики их языков соприкоснулись.
Они тут же отпрянули друг от друга – так быстро, что Фостий даже не смог бы сказать, кто сделал это первым.
– Почему ты это сделал? – выдохнула Оливрия.
– Почему? Потому что… – Фостий запнулся. Он и сам этого не знал, по крайней мере, не настолько точно, как знал вкус ягод шелковицы или где в столице находится Собор. – Потому что… – попробовал он снова и вновь запнулся. – Потому что из всех, кто живет в Эчмиадзине, лишь ты одна оказалась по-настоящему добра ко мне. – То была часть правды, а об остальной части он не осмелился и размышлять; его переполняло влечение, а разум твердил, что влечение и греховность есть одно и то же.
Оливрия обдумала его слова и медленно кивнула:
– Доброта есть добродетель, продвигающая человека по светлому пути, связь между двумя душами. – Говоря это, она отвела глаза в сторону. Фостий присмотрелся к ее губам, и они показались ему чуть мягче и полнее, чем до того момента, когда он их коснулся.
Тогда он стал гадать – быть может,и ей сейчас трудно примирить то, во что она верит,с тем, что она чувствует?
Некоторое время они бесцельно бродили по улицам, не касаясь друг друга и погруженные каждый в свои мысли. Затем над верхушками низеньких крыш Фостий разглядел глыбу крепости.
– Пожалуй, нам лучше вернуться, – сказал он. Оливрия с облегчением кивнула, словно радуясь тому, что теперь у них есть куда идти.
Неподалеку от крепостной стены из какой-то винной лавки, словно джинн из бутылки, появился Сиагрий. Может, он и начал манкировать своими обязанностями соглядатая, но не желал, чтобы Ливаний про это узнал. Бандит уставился на парочку с насмешкой:
– Ну, вы уже уладили все дела с владыкой благим и премудрым?
– Это у Фоса дела с нами, а не у нас с ним, – ответил Фостий.
Сиагрию это понравилось, и он расхохотался, обдав Фостия винными парами, потом ткнул пальцем в сторону ворот:
– А теперь топай в свою клетку, и сам увидишь, как тебя там устроил Фос.
Фостий продолжал идти в сторону крепости. Он давно понял – если Сиагрий заметит, что его грубости причиняют ему боль, то он станет оскорблять Фостия и дальше. Войдя в ворота, он также заметил, насколько крепость стала ему казаться домом. «Но то, что ты с ней свыкся, вовсе не значит, что тебя могут заставить стать одним из них», – сказал он себе.
Но делают ли его одним из них? Он так до сих пор и не разобрался с этим.
Если он вступил на светлый путь фанасиотов, то разве не должен был оказаться здесь по собственной воле?
Во внутреннем дворике крепости стоял Ливаний, наблюдая, как новобранцы мечут дротики. Легкие копья втыкались в охапки соломы, прислоненные к дальней стене. Кое-кто промахивался, и их дротики отскакивали от стены.
Ливаний, никогда не теряющий бдительности, быстро обернулся и посмотрел на вошедших.
– А, младшее величество, – бросил он. Фостию было все равно, как именно он произнес его титул; слова Ливания были лишены даже презрительной вежливости.
Гораздо больше ему не понравился тон ересиарха – тот словно гадал, будет ли от Фостия польза, или он превратится в обузу. Это заставляло Фостия нервничать. Если он не станет полезен Ливанию, то долго ли проживет?
– Отведи его наверх в комнату, Сиагрий, – велел Ливаний; так он мог говорить о собаке или о мешке с мукой.
Когда за ним закрылась дверь крохотной кельи, Фостий понял, что раз он не собирается лишиться своей плотской оболочки тем способом, какой фанасиоты приберегали для своих наиболее набожных представителей, то он праве предпринять и кое-какие весьма нефанасиотские действия. И едва в его голове мелькнула эта мысль, он вспомнил сладостное прикосновение губ Оливрии к своим губам. Да, фанасиоты этого не одобрят.
Он вспомнил и то, чья Оливрия дочь. Если он попытается бежать, то выдаст она его или нет? А сможет ли помочь? Фостий топнул по холодному полу. Он попросту этого не знал.
Глава 8
Крисп корпел над поправками к закону о тарифах на жир, импортируемый из северо-восточной земли Татагуш, когда в открытую дверь его кабинета деликатно постучал Барсим. Крисп поднял голову.
– Да возрадуется ваше величество, прибыл гонец от мага Заида из здания чиновной службы.
– О, благой бог, быть может, он и в самом деле меня порадует, – воскликнул Крисп. – Пришлите его сюда.
Гонец быстро простерся перед императором, затем сообщил:
– Ваше величество, Заид просил меня передать вам, что ему наконец удалось допросить магическим способом священника-бунтовщика Дигена.
– В самом деле? Тогда в лед этот жир!
– Ваше величество?
– Не обращай внимания. – Чем меньше гонец будет знать о склоках с Татагушем, тем счастливее станет. Крисп встал и вышел вместе с посыльным из кабинета, а затем и из императорской резиденции. Едва он спустился по широким ступеням, к нему пристроились телохранители-халогаи. Крисп испытал чуть ли не детскую радость от того, что на сей раз сумел отделаться от своих зонтоносцев и как бы выиграл очко у Барсима и этикета.
Он не приходил допрашивать Дигена со дня возвращения Яковизия, потому что не видел в этом смысла: фанасиотских оскорблений он наслушался досыта, а нужную ему правду Диген упорно отказывался сообщить.
Вид священника ужаснул Криспа. Когда он был деревенским парнем, ему доводилось видеть мужчин и женщин, отощавших от голода после неурожая, но Диген давно прошел стадию просто худобы: казалось, все, имевшееся между кожей и костями попросту исчезло. Когда Крисп вошел в камеру, глаза Дигена шевельнулись, но не вспыхнули прежним огнем.
– Он очень слаб, ваше величество, и его воля наконец начала слабеть, тихо сказал Заид. – Если бы не это, то сомневаюсь, что я даже сейчас сумел бы вырвать из него правдивые ответы.
– И что ты сделал? Я не вижу принадлежностей для испытания с двумя зеркалами.
– Да, их здесь нет. – Судя по выражению лица Заида, тот был бы рад никогда больше не пользоваться зеркалами. – Мой прием наполовину магический, наполовину лекарский. Я подмешал в воду, которую он пьет, настойку белены, а при помощи магии удалил из питья посторонний вкус, чтобы он ничего не заметил.
– Хорошая работа, – признал Крисп и после короткой паузы добавил: Надеюсь, техника этой магии не настолько проста, что ей может воспользоваться любой отравитель, которому не понравится сосед… или я.
– Нет, ваше величество, – улыбнулся Заид. – В любом случае эти чары, поскольку они действуют против природы вещей, легко распознаются магически.
Диген же, разумеется, не в том состоянии, чтобы это проделать.
– И это тоже хорошо. Ладно, посмотрим, скажет ли он сейчас правду. Какие вопросы ты ему уже успел задать?
– Так, ничего важного. Я послал за вами, как только понял, что мой прием подействовал. Советую формулировать вопросы как можно проще. Белена развязала его язык, но одновременно и затуманила разум – и то и другое гораздо сильнее, чем от вина.
– Как скажешь, чародейный господин. – Крисп возвысил голос:
– Диген! Ты меня слышишь, Диген?
– Да, я тебя слышу. – Голос Дигена был не только слабым после нескольких недель добровольной голодовки, но к тому же сонным и отдаленным.
– Где Фостий, мой сын? Сын Автократора Криспа, – добавил Крисп на тот случай, если священник не понял, кто с ним разговаривает.
– Он шагает по золотому пути к истинной набожности, – ответил Диген, – все дальше удаляясь от извращенной материалистической ереси, которая манипулирует слепыми душами столь многих людей по всей империи. – Убеждения священника были искренними, а не напускными. Крисп давно в этом не сомневался.
– А где Фостий находится физически? – попробовал он снова.
– Неважно, где он физически, – заявил Диген. Крисп взглянул на Заида, который от отчаяния оскалился. Но Диген заговорил вновь:
– Если все прошло, как было задумано, он сейчас у Ливания.
Крисп об этом уже догадывался, но когда он собственными ушами услышал, что задумано было похищение, а не убийство, на сердце у него сразу полегчало.
Фостия могли запросто бросить где-нибудь в скалистом ущелье с перерезанным горлом, и отыскали бы его лишь волки и стервятники.
– Что надеется Ливаний сделать с ним? Использовать как оружие против меня?
– У Фостия есть надежда достичь истиной набожности, – ответил Диген, и Крисп с опаской подумал, не запутал ли он его, задав два вопроса подряд. Однако после короткой паузы священник продолжил:
– Но Фостий для своих лет хорошо сопротивляется похоти. К моему удивлению, он отверг тело дочери Ливания, которое она предложила, чтобы проверить, может ли искушение заставить Фостия свернуть со светлого пути. Он оказался стоек.
Возможно, он даже окажется достоин быстрого воссоединения с благим богом, а не этой отвратительной и прогнившей плоти.
– Быстрого воссоединения? – Все верования вкладывают в слова свой смысл.
Крисп решил удостовериться, что правильно понял слова Дигена. – А что такое быстрое воссоединение?
– То, к чему уже близок я, – ответил Диген. – Добровольный отказ от плоти, чтобы освободившийся дух вознесся к Фосу.
– Ты имеешь в виду уморить себя голодом? – В тощей шее Дигена еще осталась капля сил, и он еле заметно кивнул. В сердце Криспа медленно просочился ужас он представил, как Фостий превращается в живой скелет подобно священнику-фанасиоту. Как бы они с ним ни ссорились, пусть даже Фостий мог оказаться не его сыном, но такой судьбы Крисп никогда бы ему не пожелал.
Диген зашептал фанасиотский гимн. Желая выбить из него чопорность святоши, которую он сохранял даже перед лицом приближающейся смерти, Крисп спросил:
– А знаешь ли ты, что Ливаний использовал магию школы Четырех Пророков, чтобы скрыть местонахождение Фостия?
– Он проклят амбициями, – ответил Диген. – Я знаю их след; я распознал их смрад. Ливаний болтает о золотом пути, но Скотос наполнил его сердце жаждой власти.
– И ты якшался с ним, зная, что он, по вашим понятиям, злодей? – Это удивило Криспа; он полагал, что священник-ренегат установил для себя более жесткие стандарты. – И ты продолжаешь утверждать, что идешь по светлому пути фанасиотов? Разве ты не лицемер?
– Нет, потому что амбиции Ливания помогают распространению доктрин святого Фанасия, в то время как ваши доктрины лишь еще больше возвеличивают Скотоса, заявил Диген. – А у нас зло превращается в добро, ущемляя темного бога.
– Так искренность обращается в выгоду, – сказал Крисп. У него уже давно создалось впечатление, что Ливания больше волнует сам Ливаний, чем светлый путь. В каком-то смысле это делало ересиарха еще опаснее, потому что он мог вести себя более гибко, чем убежденный фанатик. Но с другой стороны, это и ослабляло его: фанатики, благодаря силе своих убеждений, могли иногда заставить своих последователей переносить такие трудности, перед которым спасовал бы обычный здравомыслящий человек.
Крисп немного поразмыслил, но не смог придумать другого вопроса о Фостии или еретиках. Тогда он повернулся к Заиду и сказал:
– Выжми из него все, что сможешь, о бунте в городе и тех, кто в нем участвовал. А затем… – Он смолк.
– Да, и что затем, ваше величество? – спросил маг. – Мы так и позволим ему умирать до самого конца, которого уже недолго ждать?
– Я охотнее отрубил бы ему голову и водрузил ее на Веховом Камне, – угрюмо ответил Крисп. – Но если я сделаю это сейчас, когда он выглядит так, как выглядит, то у городских фанасиотов появится новый святой мученик, а мне такого вовсе не нужно. Пусть он лучше умрет и тихо исчезнет; если благой бог пожелает, вскоре о нем попросту забудут.
– Ты умен и жесток, – пробормотал Диген. – Твоими устами говорит Скотос.
– Если бы мне показалось, что это именно так, то я в то же мгновение сошел бы с трона и сорвал с головы корону, – ответил Крисп. – Моя задача в том, чтобы править империей настолько хорошо, насколько это в моих силах и способностях, а затем передать ее наследнику, дабы он поступил так же. И в мои планы не входит Видесс, раздираемый религиозной враждой.
– Уступи правде, и вражды не станет. – И Диген вновь зашептал гимны.
– Наш разговор бессмыслен, – заявил Крисп. – Я скорее стану строить, чем разрушать, а вы, фанасиоты, – наоборот. Я не желаю, чтобы вы спалили всю страну, и не желаю, чтобы жители убивали себя из набожности. Если в империи никого не останется, другие народы попросту украдут все, что мы строили столетиями. И пока я жив, такого не допущу.
– Если владыка благой и премудрый пожелает, – сказал Диген, – то Фостий окажется человеком более разумным и истинно набожным.
Крисп задумался. Предположим, он вернет сына, но тот окажется твердолобым фанатичным фанасиотом. И что тогда? «Если подобное произойдет, – сказал он себе, – то хорошо, что у меня три сына, а не один». Если Фостий вернется фанасиотом, то проживет остаток дней в монастыре, и неважно, отправится ли он туда по собственной воле, или против нее. Крисп пообещал себе, что не отдаст империю тому, кого больше привлечет ее разрушение, а не укрепление.
Однако об этом настанет время беспокоиться, если он когда-либо вновь увидит Фостия. Крисп повернулся к Заиду:
– Ты хорошо поработал, чародейный господин. Зная то, что ты узнал сейчас, ты теперь с большей вероятностью сумеешь установить, где находится Фостий.
– Я приложу к этому все усилия, – пообещал маг.
Кивнув, Крисп вышел из камеры Дигена. К нему подошел начальник тюремщиков.
– Можно спросить, ваше величество? – Крисп удивленно приподнял бровь и выжидательно промолчал. – Тот священник уже близок к своему концу, – продолжил тюремщик. – Но что нам делать, если он вдруг передумает помирать и потребует, чтобы его начали кормить?
– Думаю, такое вряд ли произойдет, – ответил Крисп, потому что не мог не уважать целеустремленность Дигена. – Однако ежели он этого захочет, то пусть ест; ведь не я морю его голодом, а он сам этого захотел. Только сразу сообщите мне.
– Вы захотите снова его допросить? – спросил тюремщик.
– Нет. Ты меня неверно понял. Этот священник – государственный преступник, изменник. Если он желает казнить себя своим способом, то я не возражаю. Но если ему не хватит решительности довести дело до конца, то он встретится с палачом сытым.
– Ага, вот как? Хорошо, ваше величество, ваша воля будет исполнена.
В более молодые годы Крисп ответил бы ему чем-нибудь резким, вроде:
«Попробуйте только не исполнить». Сейчас же, гораздо более уверенный в своей власти, он зашагал вверх по лестнице, даже не обернувшись. До тех пор, пока тюремщик понимал, что невозможен любой другой результат, кроме исполнения воли императора, Крисп получал то, что хотел.
Халогаи, дожидавшиеся возвращения Криспа на улице, заняли свои места вокруг него и двух телохранителей, сопровождавших императора по тюрьме.
– Хорошие ли новости, твое величество? – спросил один из северян.
– Во всяком случае, достаточно хорошие, – ответил Автократор. – Теперь я знаю, что Фостий был похищен, а не убит, и более или менее представляю, где он находится. А удастся ли его вернуть… что ж, время покажет. – «А также, каким он станет человеком после возвращения», – мысленно добавил он.
Охранники радостно крикнули, и их басовитые возгласы заставили некоторых прохожих обернуться – какая, интересно, новость оказалась столь доброй? Кое-кто удивленно восклицал, увидев Криспа без обычной свиты зонтоносцев, другие поступали так же при виде халогаев. Эти жители севера – высокие, красивые, мрачноватые и медленно говорящие – никогда не переставали восхищать видессиан, которые почти во всем были им противоположны.
Охваченный внезапным любопытством, Крисп повернулся к одному из них и спросил:
– Скажи мне, Трюгве, что ты думаешь о людях, живущих в столице?
Трюгве сжал губы и некоторое время серьезно обдумывал ответ, после чего медленно сказал по-видесски:
– Знаешь, твое величество, вино здесь очень хорошее, а женщины покладистее, чем у нас на родине. Но все тут, по-моему, слишком много болтают.
– Другие халогаи согласно закивали. Поскольку Крисп был такого же мнения о столичных жителях, он тоже кивнул.
Вернувшись в императорскую резиденцию, он пересказал Барсиму то, что узнал от Дигена. Лицо вестиария, покрытое мельчайшими морщинками, озарилось непривычно широкой для него улыбкой.
– Хвала Фосу, что его младшее величество жив. Я знаю, что всех слуг во дворце эта новость тоже обрадует.
Свернув в боковой коридор, Крисп наткнулся на Эврипа и Катаколона, спорящих о чем-то или о ком-то. Он не стал спрашивать сыновей о причине спора; когда на них находило, они были способны спорить из-за сущей ерунды. У самого Криспа братьев не было, лишь две младшие сестры, умершие уже много лет назад.
Он подумал, что должен, наверное, радоваться тому, что его сыновья в своих схватках между собой ограничиваются словами и лишь изредка кулаками, а не нанимают убийц, отравителей или колдунов.
Когда Крисп приблизился, юноши рассеянно взглянули в его сторону. Ни у кого из них не оказалось подозрительно виноватого вида, так что каждый из них явно полагался на правоту своих доводов – хотя Эврип в последнее время неплохо научился напускать на лицо невозмутимость.
– Диген наконец-то сломался, хвала благому богу, – поведал им Крисп. – По его словам, Фостия держат в какой-то фанасиотской крепости, но он жив и, скорее всего, останется жив.
Теперь уже он всматривался в лица Эврипа и Катаколона, а не наоборот.
– Хорошая новость, – сказал Катаколон. – Значит, мы сумеем его вернуть, когда следующим летом разобьем фанасиотов. Лицо у него было открытое и радостное; Крисп решил, что радость его и в самом деле искренняя. Сам он в возрасте Эврипа наверняка не сумел бы настолько хорошо разыграть радость… но с другой стороны, он ведь вырос не во дворце.
Лицо Эврипа не выразило ровным счетом ничего, а его полуприкрытые глаза внимательно следили за Криспом. Тот решил разузнать, что кроется за этой маской.
– Разве ты не рад узнать, что твой старший брат жив?
– Да рад, рад. Только чему мне радоваться, если все мои мечты рухнули? Ты бы на моем месте стал?
Вопрос попал в точку. Мечты о лучшей жизни привели Криспа из деревни в Видесс. Когда он был конюхом у Яковизия, те же амбиции заставили вступить в схватку с кубратским силачом, после чего на него обратил внимание Петроний, дядя тогдашнего императора Анфима, который управлял страной от имени племянника. Амбиции довели Криспа до того, что он позволил Петронию использовать себя, чтобы сместить прежнего вестиария Анфима; а затем, когда он сам стал вестиарием, разбудили стремление сосредоточить в своих руках еще большую власть, свалив сперва Петрония, а затем и Анфима.
– Я знаю, сын, что ты хочешь красные сапоги, – ответил Крисп. – Но и Фостий тоже, а у меня только одна пара. Так что мне прикажешь делать?
– Отдать их мне, клянусь Фосом! – воскликнул Эврип. – Я стану носить их лучше, чем он.
– Но у меня не способа в этом убедиться… и у тебя тоже, – возразил Крисп. – Кстати говоря, может настать день, когда и Катаколон начнет заглядывать дальше кончика своего члена. А вдруг он станет лучшем правителем, чем вы оба? Что скажешь?
– Он? – Эврип покачал головой. – Нет, отец. Прости, но мне в это не верится.
– Что, я? – Казалось, Катаколон изумлен не меньше брата. – Я никогда особенно не задумывался о том, чтобы нацепить корону.
Мне всегда казалось, что она может оказаться у меня только в том случае, если и Фостий, и Эврип умрут. А я не настолько сильно ее хочу, чтобы желать братьям смерти. И поскольку мне, скорее всего, не доведется стать Автократором, то почему я не могу пожить в свое удовольствие?
Анфим, будучи Автократором и сластолюбцем одновременно, причинял империи только вред. Но Катаколон, как брат императора, будет относительно безобиден, если посвятит свою жизнь удовольствиям. Если не хватает амбиций, то прослыть сластолюбцем даже безопаснее. Хроники доказали Криспу, что правители склонны становиться подозрительными по отношению к ближайшим родственникам: кто еще ближе к тому, чтобы накапливать власть и использовать ее против обладателей красных сапогов?
– Быть может, все дело в том, что я вырос в деревне, – начал Крисп, и Эврип с Катаколоном дружно закатили глаза. Тем не менее Автократор договорил: Возможно, именно поэтому я считаю, что выбрасывать что-либо есть грех, который Фос не простит. У нас мало что было, и если бы мы начали швыряться добром, то стали бы голодать. Владыке благому и премудрому известно, как я рад тому, что вы растете в достатке; голод не радость. Но пусть даже у вас всего в избытке, вы все равно должны работать, чтобы добиться от жизни всего, что в ваших силах.
Удовольствия – штука прекрасная, но когда вы не в постели, то можно заняться и другими делами.
– Верно, можно напиться, – ухмыльнулся Катаколон.
– Еще одна зря потраченная проповедь, отец, – ехидно произнес Эврип. – И как это укладывается в твою схему ценностей?
Не ответив, Крисп зашагал мимо сыновей дальше по коридору.
Фостий не проявлял интереса к управлению страной, Эврипа одолевают зависть и горечь, а у Катаколона на уме совсем другое. Так что ждет Видесс, когда судьба всех смертных снимет его руку с рулевого весла?
Люди с древнейших времен задавали себе подобный вопрос, только на другом уровне. Если умирал глава семьи, а его родственники оказывались менее способными, то для семьи могли наступить тяжелые времена, а весь остальной мир продолжал жить своей жизнью. Когда же со сцены сходил способный и умелый Автократор, то из-за этого могли пострадать бесчисленные семьи.
«Так как же я должен поступить?» – спрашивал Крисп у статуй, картин и реликвий, украшавших этот коридор, но ответа не получал. В голову приходил только один ответ – тянуть воз самому, насколько хватит умения и сил.
И что потом? Потом все перейдет в руки сыновей и благого бога.
В том, что Фос и далее будет заботиться о Видессе, Крисп не сомневался. В своих сыновьях он был уверен меньше.
Дождь лился с неба полотнищами, широкими водопадами стекал с крыш и превращал грязь во внутреннем дворике крепости в Эчмиадзине в жижу. Фостий закрыл узкое окошко в своей келье деревянным ставнем, потому что без него внутри вскоре стало бы так же сыро, как и на улице.
Но с закрытым ставнем в голой квадратной комнатке становилось темно, как ночью;
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38
Поиск книг  2500 книг фантастики  4500 книг фэнтези  500 рассказов