А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


Вот его нисколько не жаль. Сам предложил свои услуги. А с больным сердцем лучше бы не совался во взрослые игры...
Остался Кролль со своей командой. Этот не подведет. Слишком все хорошо подготовлено. От той технологии, что намеревается использовать Йозеф, не спасет даже танковая броня. Главное, чтобы Лукашенко вышел к демонстрантам.
А он выйдет.
Не может не выйти.
Привык держать слово. Сказал, что выступит, значит, так тому и быть. Вот его порядочность и сработает против него самого.
Каспий усмехнулся.
Батьку просчитать легко. Он не юлит, не прячется, не скрывает своих маршрутов, не отказывается от публичных выступлений. С ним даже можно поспорить, подтолкнуть к непродуманным действиям, заставить раз за разом проявлять характер, предложить сыграть «на слабачка». Президент не откажется.
Каспий и другие члены кабинета министров многократно этим пользовались. А потом в душе хохотали, глядя, как Лукашенко недоуменно озирается по сторонам, не понимая, кто и за что его подставил, и начинает исправлять то, что сам же и натворил...
«Волга» свернула на подъездную дорожку и притормозила.
Чиновник сухо попрощался с водителем и в сопровождении охранников направился к своему дому.
* * *
Владислав ушел в низкую стойку, развернулся на сто восемьдесят градусов и перекатился через левое плечо, оказавшись за спинами нападавших.
Оппозиционеры по инерции наскочили друг на друга. Двое упали.
— Бей его! — истошно заорала толстая бабища в огромных очках и метнула в Рокотова сумочку.
Та пролетела в паре метров от биолога и шлепнулась на траву.
Упавших подняли товарищи, и толпа агрессивно двинулась на Влада.
— Вот мне интересно, — спокойно спросил Рокотов, — чего это вы ко мне прицепились?
— Сексот! — тоненько крикнула толстая бабища.
— Гэбэшник! — взревел перепачканный в грязи молодой парнишка.
— Москаль! — неожиданно громко и отчетливо произнес очнувшийся на секунду Педюк.
— Да мы тебя на куски порежем! — у двоих в руках сверкнули ножи.
«Бакланы, — констатировал Влад и плавно сдвинулся в сторону, уходя на левый фланг растянувшихся цепью оппозиционеров, — мозги заклинило напрочь. Придется бежать. Одному мне с ними не справиться...»
Самый смелый внезапно рванулся вперед и оказался в метре от Рокотова.
Мелькнула рука с растопыренными пальцами, будто нападавший намеревался дать противнику пощечину.
На полпути кисть переоценившего свои силы оппозиционера встретилась с ладонью тренированного бойца. Доля секунды — и средний и указательный пальцы оказались в захвате. Влад немного поддернул парнишку на себя и резким движением сломал оба пальца у основания кисти. Оппозиционер упал ничком на землю. Но на полпути его перекошенное от боли лицо встретилось с предусмотрительно выставленным Рокотовым коленом, в которое юный «борец с режимом» впечатался переносицей. Без сознания он рухнул на дорожку.
Биолог сделал шаг назад.
— Сволочь! — патетически воскликнула толстуха и повернулась к парням. — Чего ж вы ждете?!
На Влада кинулся самый здоровый, держа в вытянутой руке складной охотничий нож.
* * *
Татьяна Прутько накрутила на палец локон давно не мытых волос и задумчиво уставилась на лежащие перед ней краткие биографические справки.
Листов бумаги было девять.
В верхнем правом углу каждого листа была наклеена фотография «соискательницы» сексуальных домогательств Президента. С черно белых снимков таращились разномастные мордочки, объединенные лишь одним — у всех в глазах читался правозащитный задор.
Иосиф Серевич вопросительно посмотрел на Прутько.
— Ну?
— Не нукай, не запряг, — недовольно бормотнула Татьяна.
— Ты решать что нибудь будешь?
— Буду, буду, отстань...
— Давай быстрее. Мне еще материалы в послезавтрашний номер проглядеть надо.
— Я не могу так, с кондачка...
— А сама не желаешь поискать девушек? — язвительно осведомился главный редактор «Народной доли». — Митинг уже послезавтра. Если мы ничего сейчас не решим, то упустим прекрасную возможность выставить Луку извращенцем и маньяком.
— Время еще есть...
— Тебе это только кажется. Мне надо знать сегодня, чтобы успеть подготовить интервью с ними.
— А они согласятся?
— Опять двадцать пять! Я ж тебе уже сказал, что Вячорка с ними провел беседу. Согласны все. Но девять жертв — это многовато. Выберем двух, и дело с концом. Остальных подключим позже...
— Эта щекотихинская идея мне не очень... — призналась Прутько. — Доказать, что Лука затаскивал баб в постель, трудно...
— Да при чем тут это! — вскипел Серевич. — Пусть он доказывает, что этого не делал. Наша задача — протолкнуть материал. А послезавтра в момент его выступления мы запустим этих баб в первые ряды. То то смеху будет!
— А менты?
— Что — «менты»?
— Задержат и признанку выбьют.
— Не задержит их никто! Там рядом будут группы НТВ и западников. Все просчитано давно. Как Лука рот откроет, так бабы поднимут крик. У четверых из них есть дети. Маленькие. Вот и начнутся вопли про брошенных чад... Если все удачно пройдет, мы иск в Страсбург организуем. Или в Гаагу. Типа, от имени обесчещенных женщин. Тогда Луку ни в одну европейскую страну не пустят.
— Красиво говоришь...
— Слушай, Таня, не тяни. От тебя одно надо — пальцем ткнуть и данные этих баб к себе записать. Чтоб от правозащитников выступить. Не хочешь, тогда я к Потупчику пойду. Он же у вас председатель наблюдательного совета...
— Вячорка с Худыко вопрос согласовал?
— Естественно...
— А с Поздняковичем?
— Слушай, на кой нам этот Позднякович, а? Он только формально лидер у народнофронтовцев, ты же знаешь... Сам в Польше живет, сюда носа не кажет. В «БНФ» все Худыко решает. Вот с ним Вячорка и говорил.
Прутько провела пальцем по прыщавой щеке. Номинальный глава «Белорусского Народного Фронта» действительно обосновался в Польше. Но не потому, что на родине ему грозили какие нибудь неприятности, а по более прозаической причине. У Поздняковича в Польше был налажен бизнес по транзиту угнанных в Европе автомобилей, и он не хотел оставлять свое предприятие без присмотра.
У Прутько в фирму Поздняковича были вложены средства. И ей следовало поддерживать с ним дружеские отношения. Иначе в один прекрасный день ей заявят, что деньги пропали. Наезжать же после такого заявления на Поздняковича не только бессмысленно, но и опасно. Ибо курирующие автомобильный бизнес чеченцы предпочтут по быстрому замочить Татьяну, а не выслушивать ее претензии.
— Надо Поздняковичу все таки позвонить...
— Сама и звони, — раздраженно выдохнул Серевич. — Ты же с ним делишки вертишь, тебе и карты в руки.
— Хотя он против не будет, — Прутько вытерла потные ладони о засаленную юбку.
— Так ты решила насчет кандидатур?
— Сейчас... — правозащитница вновь стала перебирать бумаги.
Газетчик покрутил в руках папку с письмами сочувствующих «Народной доле» постоянных читателей и решил дать Прутько еще десять минут на раздумья. Он вытащил первое попавшееся послание и углубился в хитросплетение текста, пришедшего из Санкт Петербурга.
Читатель В. П. Туповский был Серевичу знаком.
Сей продукт неудачной внутривидовой мутации целиком и полностью оправдывал свою фамилию. Валерий Петрович Туповский был непроходимо и воинственно глуп. В родном городе он подвизался в качестве независимого историка, кропал статейки и даже сподобился выпустить книжонку, где переврал не только суть произошедших в двадцатом веке событий, но и напортачил с хронологией. Когда же ему указали на очевидные ляпы, Туповский обвинил во всем «неумеху редактора».
Редактор, естественно, был ни при чем.
Ко всему прочему, «историк» по совместительству был еще хроническим алкоголиком, так что на вопиющую безграмотность «Валерика Бухарика», как именовали самостийного ученого соседи по многоэтажке, накладывалось и неумеренное употребление веселящих напитков. То Туповский объявлял, что России надо захватить Босфор и Дарданеллы, дабы обеспечить себе беспрепятственный выход к Тихому океану, то на полном серьезе рассуждал о требованиях Милюкова в далеком тысяча девятьсот пятнадцатом году относительно «присоединения» к империи Батуми (ставшего русским за тридцать восемь лет до названного года, в тысяча восемьсот семьдесят седьмом), то исследовал «феномен ГКЧП» и объяснял поражение путчистов тем, что они якобы забыли пообещать народу «право частной собственности на землю».
На этот раз Туповский прислал в «Народную долю» свою статью о «преступлениях Сталина». В ней Валерий Петрович живо, но немного косноязычно обрисовал «ужасы тридцать седьмого года», поведал, что Тухачевский был расстрелян по прямому приказу Верховного Главнокомандующего «сразу после войны», и записал в ряды «репрессированных и сгинувших в застенках ГУЛага» генералов НКВД КГБ Семичастного и Судоплатова, благополучно доживших почти до конца двадцатого века.
Серевич также не был силен в истории, и материал ему понравился.
— Эта и эта, — наконец решилась Прутько, отложив два листа.
— Вот и хорошо, — газетчик сгреб остальные в портфель. — Сейчас сделаем ксерокопии, и я поеду к Вячорке.
* * *
Девяностокилограммовое тело в два прыжка преодолело расстояние от толпы до спокойно стоящего Владислава и попыталось сходу пырнуть его ножом.
Направленного на себя оружия Рокотов не любил.
Здоровяк сделал очередной шаг, клинок пошел снизу вверх, и тут биолог скользнул под вытянутую руку, перехватил нападавшего за брючный ремень, развернулся и перебросил оппозиционера хулигана через себя.
Энергия поступательного движения нетренированного тела была столь велика, что грузный юноша взмыл в воздух на добрых два метра, пролетел пяток шагов вперед ногами и в положении «на спине» обрушился вниз. При этом он болтал враз ослабевшими четырьмя конечностями, напоминая большую лягушку.
Ожидаемого глухого удара о землю, который в самом худшем случае мог закончиться отбитыми внутренними органами и легкими переломами, не случилось. Вместо этого распластанное тело со всего маху налетело на торчащую из земли ржавую трубу трехсантиметрового диаметра, ранее бывшую частью металлического ограждения детской площадки.
Раздел старинной воинской игры «вьет во дао», посвященный захватам и броскам с последующим приземлением противника в точно означенное место, удавался Владиславу особенно хорошо.
Неровно обрезанная, с торчащими заусенцами труба пробила легкую ткань футболки, разодрала в клочья спинную мышцу здоровяка, перерубила позвоночник, рассекла предсердие и вышла через грудь. Хруст ломающихся ребер слился с хрипом неудачливого владельца холодного оружия. Умирающий забился в конвульсиях, изо рта у него хлынула алая кровь, и он съехал по трубе до самой земли, оставляя на ржавой поверхности металлического цилиндра густую бурую слизь и мелкие осколки кости.
Толпа оцепенела.
Рокотов не стал ждать, когда товарищи убитого выйдут из ступора, и помчался прочь, в направлении хлипкого деревянного забора, окружавшего какие то ангары.
Спустя четверть минуты после его стремительной ретирады позади раздались крики и топот ног.
Биолог припустил еще пуще, перемахнул через несколько скамеек, домчался до забора и с облегчением увидел, что поверх него никто не удосужился натянуть ни колючей проволоки, ни сигнального провода. Он подпрыгнул, подтянулся на руках и перевалился за ограду, успев бросить взгляд на преследователей.
Плотная кучка оппозиционеров отставала всего на сотню метров.
* * *
— ...Мы совершенно точно подсчитали ущерб, который нанесен Латвии во время советско русской оккупации, — Витаутас Лансбергис гордо посмотрел на собравшихся в пресс центре литовского сейма журналистов. — Компенсации семьям репрессированных, репарации за использование зданий, заводов и природных ресурсов, незаконное завладение нашей собственностью за рубежом и возмещение морального ущерба. Голосование прошло без единого воздержавшегося и единогласно «за». Если Москва не выплатит эти деньги в течение пяти лет, мы обратимся в международный суд и будем требовать ареста всего имущества России в Европе и США. Но думаю, что в Кремле до этого доводить не захотят.
— Так какова же общая сумма иска? — спросил корреспондент «Аргументов и фактов».
— Четыреста семьдесят шесть миллиардов долларов на сегодняшний день. Сумма может быть скорректирована, если появятся новые данные о преступлениях оккупантов...
Несмотря на декларируемую уже почти десять лет полную независимость Литвы от влияния России, Лансбергис был вынужден говорить по русски. Иначе его не поняли бы девяносто процентов журналистов. Как российских, так и иностранных. Литовский язык никакого интереса для мировой филологии не представляет, а подавляющее большинство жителей Запада вообще не знает, что он существует в природе. Девяносто девять американцев, французов или немцев из ста ничтоже сумняшеся ответят, что в Литве говорят по русски или по фински.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42
Поиск книг  2500 книг фантастики  4500 книг фэнтези  500 рассказов