А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Вы остановились в Коти?
— Нет.
Я слишком устала, чтобы лгать. Начинают ощущаться пройденные мили. Комната большая, хорошо освещенная из кухни и камином, лестница и полки отбрасывают тень. Пахнет татами и смолой. Домашняя ящерица зигзагами взбирается по балкам.
— В Тосе есть гостиница. Поужинаем, и я отвезу вас.
Мура высовывается в дверь, выкликивает два имени: «Том. Ирэн». Удовлетворясь тем, что видит, идет мыть руки с мылом к кухонному столу. Вокруг его головы висят половники и кастрюли. Рядом со столом холодильник, газовая плита с баллонами и пароварка для риса. Бывшие когда-то белыми вещи так побиты, словно спасены после кораблекрушения.
Кажется, я дошла до конца света. Молча разглядываю мужчину. Возраст его трудно определить, что-то между сорока и шестьюдесятью. Разумеется, море состарило его. Очертания губ мягкие. Он поднимает крышку пароварки. Открывает холодильник, достает сырую рыбу, лопух, корень лотоса. Берет нож. На столе радиоприемник, он негромко работает на длинных волнах.
— Можете называть меня Сайсеи.
— Кэтрин.
Он сухо кивает. Входят дети, держась за руки. Мальчику восемь-девять лет, девочка вдвое моложе. У них отцовские глаза, волосы не совсем черные и не по-японски мягкие. При виде меня они замирают.
— Это Кэтрин, — говорит мужчина. — Она сегодня ужинает с нами. — И добавляет: — Она говорит по-английски.
Держась на расстоянии от меня, как отец, мальчик, разувается. Но девочка уже идет на татами. В волосах у нее заколки-пряжки в виде бабочек, одна расстегнута. Она стреляет глазами, словно пытается разглядеть что-то в моих.
— Ее зовут Ирэн, — говорит мальчик. Оценивающе смотрит на меня. — Ей всего пять лет. По-английски она говорит неважно, но понимает не хуже вас. Вы из Нью-Йорка?
— Из Англии.
Он сердито смотрит на меня:
— Я не знаю, что это.
— Страна. Откуда пошел английский язык.
— А в Англии есть зебры?
— Есть, только они без полос.
Мальчик отводит взгляд и обдумывает возможность существования неполосатых зебр. Девочка тянется рукой к моему лицу. Ее отец поднимает взгляд от стряпни.
— Том, отведи Ирэн наверх. Вам нужно умыться перед едой.
Ирэн оглядывается, сузив глаза, и хнычет. Брат снова берет ее за руку и уводит. Мужчина кивает мне от разделочной доски.
— Отыскивать людей — это ваша работа?
— Нет.
Он выключает приемник.
— А чем вы занимаетесь?
— Торговлей камнями.
— Какими?
— Это не важно. — Слышу наверху плеск воды и смех. Радость от близости детей исчезает так же быстро, как и возникает. Я смотрю на камин, угли там еле теплятся. — Извините.
— Не за что. Но поскольку вы здесь, мне стало любопытно.
Я поднимаю взгляд. «Слишком много вопросов», — думаю. Почему-то они кажутся надоедливыми. Вновь разглядываю лицо этого человека. Рыбака, японца в третьем поколении. Интересно, проверял ли Павлов его лицензию на лодку?
— Я продаю и покупаю. Драгоценные камни, украшения. Бриллианты, рубины, жемчуг. Вот, собственно, и все.
— Это представляется очень интересным.
— Работа как работа.
Он разделывает тунца, сдирает кожу.
— Работать в одиночку всегда трудно.
— Я не сказала, что работаю в одиночку. Атмосфера комнаты внезапно меняется. Возможно, меня сюда заманили. Дети удалены, мужчина с ножом находится между мной и дверью. Возможно, это самый мягкий из допросов.
— Но вы не служите в компании?
— Нет.
— Почему в поисках камней приехали сюда?
Отвечаю ему вопросом:
— Помните что-то о человеке, который жил здесь?
Мужчина, не поднимая взгляда, качает головой:
— Нет, к сожалению.
Ирэн осторожно спускается с лестницы, следом за ней Том.
— Откуда приехали сюда ваши родные, можно спросить?
— Они были торговцами. Жили в разных странах, много лет назад. — Пускает из крана горячую воду, льет на нож. — Ну вот, пора есть.
Стол немногим повыше циновок татами. Я сижу в неудобной позе, а мужчина подает суп мисо, тушенные с соей овощи, чашку с рисом, поверх которого положены сашими. Рыба такая свежая, что вкуса ее не ощущается. Только сладость, как у замороженных фруктов.
— Вкусно, — говорю и понимаю, что я это произношу всерьез. Мужчина кивает. Ирэн учится есть палочками. Отец наставляет ее, пальцы его медленно раздвигаются и сдвигаются, словно клешни краба. Девочка неловко держит палочки. Том говорит по-японски что-то колкое. Она печально смотрит на него.
— Слышали вы о человеке по имени Эндзо Мусанокодзи?
— Нет, а что?
Он все наставляет девочку. Ирэн копирует его движения, палочки отчаянно ходят ходуном. Она неуклюжая, как перевернутый на спину жучок. Я продолжаю задавать вопросы.
— «Манкин-Мицубиси»?
— Нет.
— Я разыскиваю драгоценность, именуемую «Три брата».
Мужчина замирает, и я отмечаю этот маленький факт. Потом он качает головой и принимается за еду.
— Вы спросили, с какими камнями я работаю, вот я и рассказываю. «Три брата» — это украшение из золота и камней, предназначенное для того, чтобы застегивать на плече плащ. Очень древнее, пятнадцатого века. Четыреста лет считалось, что оно навсегда утрачено. Я хочу отыскать его.
— И это все, чем занимаетесь? Легко вам живется. — Мужчина ест, не сводя с меня глаз. — Ирэн, — говорит он, не глядя на девочку, — пожалуйста, не играй с едой.
Лицо девочки морщится от обиды. Я говорю поверх ее головы:
— Лет сто назад на Сикоку существовала компания «Манкин-Мицубиси». Ее служащий по имени Эндзо Мусанокодзй купил для нее «Трех братьев». Владельцем компании был некий мистер Льюис. Некая Мария Льюис скончалась в Тосе в восемьдесят седьмом году. Ее сына звали Хикари Мурасаки. Он жил в этом доме. Я потратила на поиски этой драгоценности пять лет. Прошу вас, если можете хоть что-то вспомнить…
— Прошу прощения. Я сказал, что помочь вам не могу. Ирэн, пожалуйста.
Девочка улыбается мне. Хитро, словно сделала что-то не совсем дозволенное, но умное и потому простительное.
— Но вы должны помнить…
— Ирэн!
Голос мужчины ни с того ни с сего становится резким, как черты лица. Я смотрю то на него, то на девочку. Ее лицо вытянулось от изумления. Палочки в руках опущены. Чашка ее представляет собой съедобную скульптуру. Мужчина протягивает руку, сначала непонятно, чашку он хочет схватить или ребенка. Я гляжу на них и вижу то, что видит он.
Это фокус, как утка, превратившаяся в зайца, черная чаша, представляющая собой два белых лица. В центре чашки Ирэн три кусочка тунца сложены треугольником. Девочка начинает плакать, глубоко всхлипывая. Ребенок, понимающий по-английски, играющий с едой. Между красными ломтиками высится остроконечная горка риса.
— Пожалуйста, — говорит мужчина и озадаченно покачивает головой. Что-то говорит Тому по-японски. Мальчик встает и тянет руку к сестре.
— Вы лгали мне, — говорю, словно чувствую себя преданной. На самом деле мне кажется, что я должна извиниться. Ощущение у меня такое, будто я разбила фамильный фарфор. Нечто драгоценное. Не знаю, что делать, как и человек, сидящий напротив меня за столом, или дети между нами. Его рука берет палочки и сжимает в кулак.
Проделала такой путь, думаю я, чтобы оказаться одной на краю света. Пытаюсь встать, ступня застревает под столом. Медленно откидываюсь назад. Мальчик смотрит на меня, разинув рот, Ирэн ахает, перестав плакать от неожиданности. Мужчина опять шепчет им и легко поднимается. Прежде чем я успеваю встать на колени, он уже возле кухонного стола.
— Сядьте, не уходите. Скажите, на кого работаете?
Когда я поднимаю взгляд, в руке у него нож для разделки рыбы, с большим потемневшим лезвием, с волнистой каемкой. Прохожу мимо него к закрытой двери, думая только о том, чтобы оказаться снаружи. Он выходит из-за стола.
— Кэтрин, я сказал, подождите. Мне нужно знать, на кого вы?..
Я открываю дверь и пускаюсь бегом. В песчаном тростнике стрекочут цикады, существа с ловушками вместо ножек. Мужчина окликает меня.
Ночной воздух теплый, как будто бы пахнет дождем. На вершине дюны песок осыпается под моей тяжестью, я переваливаюсь через нее и ползу вниз среди чертополоха. Когда мужчина зовет снова, то уже не меня и не детей.
Пытаюсь вспомнить, далеко ли от дома до прибрежной дороги. Представляю себе, быстро ли бегает этот человек. Задаюсь вопросами, могу ли спрятаться, надолго ли и найдет ли меня кто-нибудь, кроме него. Слышу, как он ругается вдалеке и опять выкрикивает то же имя: «Лиу!»
Впереди маячит пляж, очертания волн в темноте белые. Песок у кромки воды плотный. Я поворачиваю в глубь острова и перехожу на плавный ритм. Сквозь шум своего дыхания, топот и шипение прибоя вслушиваюсь, нет ли шагов мужчины, но их не слышится. Волны высокие, с их гребней сдувает пену. Над Тосой все еще вертится чертово колесо. Оно кажется так близко, что, если закричу, мой голос долетит до его верха.
Позади меня какое-то глухое постукивание. Вскоре я замечаю, что оно приближается. Похожее больше на звук шагов, чем дождя. Мелькает мысль, не Том ли это, и я оглядываюсь.
За мной по пляжу бежит собака. Величиной с добермана, но гораздо более сильная. С выпуклой грудью, с головой и челюстями бойцового животного. Тосская порода, думаю я. Статуэтка из Коти, обретшая плоть. Ее черно-рыжая шерсть в лунном свете кажется серой. Она сокращает расстояние между нами почти бесшумно.
Я поворачиваюсь и бегу быстрее. Собака больше не приближается. Тяжело дышит из-за собственного веса. Я начинаю слегка жалеть ее, только слегка. Это преследование почти компанейское. Женщина и лучший друг одного мужчины. В конце концов собаки тосской породы не сложены, чтобы быстро бегать. Предназначение у них другое.
— Помогите! — кричу я, слегка комично от напряжения. С таким же успехом можно взывать о помощи на темной стороне луны. Вокруг ступней обвиваются водоросли. На секунду я теряю ритм дыхания, сердцебиения, шагов. Когда обретаю его снова, воздух причиняет боль. Продолжаю бежать, но теперь чувствую вес одежды, ветер теребит ее. Собака по-прежнему бежит, не сокращая разрыв между нами, но как будто выжидает в движении, словно понимая, что ей нужно только быть терпеливой.
Берег далек, словно вымысел. Впервые позволяю себе осознать, что не достигну его. Задаюсь вопросом, не умру ли здесь. Жаль, что позади меня не тот мужчина, тогда я могла бы спросить, что будет дальше. Последняя просьба. Мне кажется, я по крайней мере должна иметь возможность обратиться с ней.
Сбоку грохочет море, смотрю на него и бегу. Вода приближается к пляжу и откатывает от него с силой, шипением, унося песок, оставляя черную гальку. Прибой кажется сильнее меня, более хитрым, более злобным. Вымывающим из-под животного землю.
Я вожусь с курткой, ветер помогает мне ее сбросить. Замедлить бег труднее. Я закрываю глаза, наклоняюсь, тяжело дышу. Успеваю лишь три раза перевести дыхание, потом еще один. Полуобернуться перед тем, как животное меня настигнет.
Оно ударяет меня в бок, тоже запыхавшееся и неспособное прыгнуть. Я протягиваю руку, нахожу ошейник и падаю назад. Мы катимся по уклону к воде. Голова, вся в пене, рявкает на меня. Собака глотает воздух, обратив к небу белки глаз, потом волна подхватывает нас обоих.
Мир преображается. Вокруг все фосфоресцирует. Это ореол насилия, сияние вокруг наших тел. Море тащит нас прочь от берега, в глубину. Шум бурунов удаляется к югу, в конце концов слышен лишь мерный шелест песка под водой. Тяга прибоя начинает ослабевать. От давления у меня закладывает уши. Животное все еще у меня в руках, оба мы под водой. Оно бьется, мускулистое, как акула, рвется вверх, и я прижимаюсь к его ребрам. Массаж сердца. Жизнь к жизни. Выдавливаю из легких животного последний воздух.
И тут оно тоже преображается. Становится совершенно гладким. Чешуя скользит в моих холодных руках. Шея по-змеиному извивается. Оно царапает меня шпорами на лапах. Голова поворачивается мордой ко мне, и глаза на ней старые, древние, как камни. В соленом мраке зубы оскалены в улыбке мне.
Я держу животное на расстоянии. У него начинаются судороги. Лишь когда оно перестает двигаться, я его отпускаю. Оно всплывает, я следом за ним. Поверхностное течение движется к берегу. Переворачиваюсь на спину и плыву, загребая руками, на юг бледной человеческой звездой. Не глядя, далеко ли мне плыть. Держась так, чтобы луна оставалась на западе.
Я плыву долго. Море спокойно. В моей одежде кровь, она согревает кожу. Море плещет мне в холодный рот, я кашляю, ощущая вкус соли и железа. Буруны подхватывают меня, и там, где оставляют, я впиваюсь руками в землю.
Начинается отлив. На какое-то время впадаю в беспамятство. Прихожу в себя от падающего на веки теплого дождя. Открываю глаза и вижу этого мужчину. Он наклоняется надо мной, в руках у него ничего нет. Я вскрикиваю и больше ничего не помню.
Дженни жизни полна,
Хороша, как весна,
И на мой поцелуйчик так сказала она:
«Что за вольности, мистер? Укротить вас должна».
Джордж Лис, от которого несло перегаром, пел, нажимая в такт педаль колеса. Шел июнь, до коронации оставалось две недели.
Брось ты, Дженни, укор свой, я его не приму,
Твоя девичья прелесть — оправданье всему.
Твоя девичья прелесть — Оправданье всему.
Вокруг него работали подмастерья. В фартуках, будто мясники. Сам Джордж разделся до рубашки. Раньше Свежий Уксус по утрам бывал в мастерской, но теперь работа без него шла быстрее. Там стоял запах мужского пота. Слабее, словно свежий воздух, Лис ощущал запах жареного мяса из харчевен на Дин-стрит.
Он подправлял бриллиант, очищал грани. Как-то поднял взгляд, ища Залмана в тусклом свете. В надежде, что его нет: себе Джордж мог в этом признаться. В надежде, что он накануне вечером отправился туда, откуда приехал. Эта мысль не была злобной. Лис знал, что он не злой человек. Это был просто вопрос выгоды.
В мастерской появились новые люди, приглашенные, чтобы выполнить заказ ко времени коронации. Он бы избавился от Залмана, если б мог. Его беспокоило, что мистер Ранделл не видел в том нужды. Этот еврей являл собой элемент риска в старой сделке. Был слишком тихим. Джордж наблюдал за ним, словно он мог причинить себе вред или унести домой драгоценные камни, предназначенные для короны. Словно мог вспыхнуть за верстаком от гнева и сгореть без остатка, как бриллиант.
Лис снова запел, когда позволила работа. Голос его был грубым, но уверенным. Обычным голосом обычного человека.
Что потом у нас вышло, обойду стороной,
Вечно плод самый сладкий будет спрятан листвой.
Но тогда я от счастья был как будто хмельной.
Да, тогда я от счастья был как будто хмельной.
Одобрительные возгласы. Аплодирование молотками по верстакам. Лис заговорил сквозь этот шум:
— Будет вам, сэры. Спасибо, спасибо. Вот у Беннета отличный голос. Уильям, где ты?
Беннет, тихий, как привидение, приподнялся в свете от тигеля.
— Что спеть?
— Что-нибудь по заказу, — ответил Джордж. Окинул взглядом новых подмастерьев. В основном это молодые люди. Не без тяги к золоту, которое расплющивали в листы; но не понимающие, на что готовы люди ради драгоценностей, как далеко могут пойти, чем рискнуть. Они казались ему наивными. — Джентльмены, что-нибудь в ритме работы. Ну? Предлагайте.
— «Я запер в ларец драгоценность».
Голос Залмана. Джордж разглядел его, темного в темноте, склонившегося над работой. Потное лицо его блестело, руки действовали как у хирурга. «Лучший мастер, какой только был у меня, — подумал Джордж. — Может, лучший, кого я знал. Никто так не чувствовал камни». Он не сразу услышал, что Уильям запел.
Я запер в ларец драгоценность,
Пустился к чужим берегам,
И там тосковал я безмерно
По ней, как по раю Адам.
«Мистер Леви, с возвращением из дворца! — сказал он два дня спустя после той истории. — Оправились после спектакля у королевы?» Залман ничего не сказал ему ни тогда, ни потом. Словно знал, что вопрос стоит так: все или ничего, знал, чем может быть все и как далеко оно может их завести.
Окончив дела на чужбине,
Стремглав я пустился назад,
Как прыткий любовник к любимой,
Порадовать ею свой взгляд.
Джордж видел, что Залман работает над короной. Большая часть ее, где гнезда и зубцы, была еще не доделана. Завершен был только нижний ярус. Узор из цветов и листьев, почти невидимый за множеством бриллиантов.
Он подумал об украшении, которое изготовил, работая в одиночестве по ночам. Ранделл называл его «Три брата». Красивое своеобразной красотой. Его большие камни сливаются, словно отдельные черты в лицо. Гармонируют, как будто дожидаясь друг друга. «Не с чего мне чувствовать себя виноватым, — подумал он. — За создание такой прекрасной вещи человека винить нельзя».
Но только не радость,
А горе изведал я, бедный поэт:
Замок на ларце моем взломан,
Моей драгоценности нет.
Моей драгоценности нет.
— Отлично, Уильям, отлично.
Он потянулся к ставшему теплым пиву, отпил большой глоток, закашлялся. Когда кашель прошел, принялся нажимать на педаль, видя перед собой камень, и больше ничего. Колесо вертелось все быстрее.
Мастерская закрылась в десять. Залман пошел к Хеймаркету, свернул на восток, к реке. Вечер был светлым, влажно пахло летним дождем. На паромах лодочники и их женщины уже развешивали флаги. Казалось, город устроил выходной.
Июнь был месяцем коронационного безумия. У Ранделла продажа диадем возросла в десять раз. Возле демонстрационных залов на Лудгейт-Хилл толпы ждали под дождем, чтобы увидеть выставленный стеклянный макет короны. Булочники хорошо наживались на новых имперских церемониальных тортах с ромом и марципанами. Уже в течение нескольких недель по обеим сторонам пути, по которому должна была проследовать королева, были укреплены макеты короны. «Моей короны», — думал Залман. Ночами они сверкали, газовое пламя шумно трепетало на ветру.
Залман шел вдоль реки в восточную сторону, сам не зная, возвращается домой или просто прогуливается. Последний месяц он гулял почти каждую ночь вместо сна. Ходил, как человек, не доверяющий больше своим сновидениям. Сейчас он был спокоен, но зачастую, когда обходился без сна, ловил себя на том, что думает об иных состояниях духа. Разум его терзался. Город отражал его страх такими образами, которые казались своего рода его подтверждением.
В апреле, идя по Грин-парку, он обнаружил под деревьями дохлую обезьяну со вспоротым животом. Среди перевернутых фургонов артисты двух цирков дрались за лучшее место на коронации. Двое полицейских прошли, ведя клоуна, лицо его было искажено яростью.
Неделю спустя произошло затмение луны. Когда тень закрывала ее, Залман наблюдал это с винтового стопора лихтера. Один матрос закричал, что виновата королева. Голос был пронзительным, дико звучавшим в лунном свете. Матрос кричал, что, когда ее коронуют, Лондон погрузится в море. История о Попрыгунчике продавалась по газетным киоскам в десяти выпусках. Залман выбросил все это из головы. Он думал о королеве, снимающей свои перстни. Бриллианте. Дне коронации.
Свет меркнул. В Блэкфрайерсе дети рылись в грязи у крошащихся канализационных стоков. Залман свернул на Бридж-стрит, красиво изогнувшуюся полукругом. На Лудгейт-серкус большая толпа уличных детей мешала дорожному движению. При виде их Залман ощутил голод. Попытался вспомнить, когда ел в последний раз. Пивная «Король Луд» была открыта, и он пошел к ней между телегами угольщиков, нащупывая кошелек.
— Мистер… пожалуйста, мистер…
Дети потянулись за ним. Какая-то девочка схватила его за руку, он стряхнул ее. На тротуаре она снова потянулась к нему, и он ни с того ни с сего ощутил прилив гнева. Голова его была занята другими мыслями.
— Я сказал, торгуй собой в другом месте!
Он оттолкнул ее, ветер заглушил его голос. Девочка, шатаясь, попятилась к проезжей части.
— Мистер Леви…
То была Марта.
Глаза девочки расширились. Везшая телегу лошадь заржала и обошла ее, угольщик крикнул что-то неразборчивое.
— Марта! Я… — Он шагнул к ней. Сердце его колотилось. — О, прости меня.
Она подошла к нему, свесив голову. Залман почувствовал, что покрылся испариной. Вытер насухо рот, ощутив собственный резкий запах.
— Марта, извини. Я был мыслями черт знает где, думал о других делах. Ты обиделась?
Она печально покачала головой.
— Шла к моему брату?
— Нет. — Голос ее звучал еле слышно. Залман наклонился к ней поближе. — Мне нужно кое о чем вас спросить.
— Спро… Ну конечно, конечно. Пойдем поедим. Я собирался поужинать. Ты голодна, Марта?
Сидя с девочкой в кабинке, Залман смотрел, как она ест. Он чувствовал себя неловко, и ему хотелось загладить перед ней вину. Марта не пользовалась ножом и вилкой, держала отбивную за косточку. Ела быстро, насыщалась, пока была такая возможность. Несколько недель назад она купила себе поношенное камлотовое пальто. Выглядела в нем старше, словно быстро дорастала до хрипоты своего голоса.
Он попытался припомнить, когда специально обращал взгляд на кого-нибудь из людей, стараясь видеть их, как камни. Подумал, не меняется ли, а если да, во что превратится.
— Ну вот. — Залман откашлялся, голос его до сих пор звучал грубее, чем ему хотелось бы. — Теперь я чувствую себя лучше. И ты тоже наверняка. — Марта, не обращая на него внимания, подбирала последние мясо и жир. — Ну, как твои занятия с моим братом?
Девочка оглянулась, словно Даниил мог оказаться рядом.
— Я читаю лучше. Другой мистер Леви учит, как писать.
— У тебя хорошие способности к грамоте. Получше, чем у меня.
Марта улыбнулась так внезапно, что Залман не успел улыбнуться в ответ.
— Он говорит, вы уедете. После кроунации.
— Коронации, Марта.
— Значит, это правда?
— Нам должны деньги, этим летом вернут. Мы вложим их в собственное дело.
Она поковырялась в зубах, извлекла кусочек мяса. Посмотрела на Залмана.
— Будете ювелирами, как ранделловские?
— Лучшими. Более значительными, когда развернемся.
Девочка кивнула, словно поверила.
— Тогда я смогу работать у вас. Смогу приходить.
— Работать? Да, конечно.
Залман откинулся на спинку стула, охваченный неловким чувством, словно его честолюбивыми планами завладел другой человек. Девочка уже снова говорила:
— Камней у вас достаточно?
— Камней! — Стакан его был почти пуст. — Марта, нам нужно до конца лета куда-то перебраться. Многое еще не ясно.
Девочка встала и принялась застегивать пальто. Запястья у нее были тонкими, как палочки, выглядывая из толстой одежды. Он поставил стакан.
— Ты уходишь?
Марта бросила взгляд на стойку, потом потихоньку потянулась за косточкой и сунула ее в карман. Залман поднялся.
— Я провожу тебя…
— Я сама.
Он растерялся от уверенности в ее голосе, которая показалась слишком взрослой для ребенка.
— Ну что ж. Тогда увидимся на коронации, а то и раньше.
Девочка посмотрела на него.
— Там будет фейерверк. Так сказал другой мистер Леви.
— И другой мистер Леви всегда прав. Ну, доброй ночи, Марта.
— Доброй ночи.
Он проводил ее до двери. На улице опять начинался дождь, густой, как туман. Марта вышла под дождь и направилась по Бридж-стрит в южную сторону, к реке. Маленькая, уверенная в себе, и Залману казалось, что ее место там.
— Доброй ночи.
Залман произнес это вновь, себе под нос, словно решение, в которое не верил.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35
Поиск книг  2500 книг фантастики  4500 книг фэнтези  500 рассказов