А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Покачал головой, смутно встревоженный, словно обнаружил счет, который забыл оплатить.
— Нет. Ты всегда хотел изменить мир.
Залман не ответил. Даниил повернулся к нему и увидел, что глаза брата закрыты, щеки побелели в солнечном свете. Он шевельнулся.
— Знаешь, пожалуй, я не могу. Сколько миль проделано из-за меня, сколько проделано работы — и ничего не изменилось. Мы не стали ни богаче, ни знаменитее. Я думал, мы станем знаменитостями.
Лучи солнца ползли вниз по стенам. На крышах Даниил видел щиты с рекламой лекарств и транспорта: «Поправляйте здоровье в Брайтоне! 4 фунта в будни, 7 фунтов 6 шиллингов в выходные». Видел циферблат городских часов, которые показывали без пяти семь. Он хотел попросить брата проверить, на месте ли камни, но Залман продолжал говорить, бормотать на их старом языке. Голос его в вечернем зное был глухим, слабым:
— Ничего не переменилось. Конечно, может быть, это Божья воля. Мы плохие евреи, не ходим в синагогу, не соблюдаем субботу, едим нечистую английскую пищу. Или мы недостаточно усердно старались, как по-твоему? По-моему, нет. Нужно было отправиться на восток? Иногда я задумываюсь, может, мы поплыли не в ту сторону? Мне это не дает покоя. Как думаешь, Фрат, нужно было плыть на восток?
— Пора.
Даниил произнес это мягко. Лицо его было обращено к Залману, поэтому он разглядел выражение его глаз. Младший брат смотрел на город внизу дико, словно ничего не узнавая. Через секунду это выражение исчезло. Залман сморгнул его, как сон. Встал и, улыбаясь, отряхнул сюртук.
— Так! Пошли добывать свое состояние?
Крид-лейн пахла конским навозом и капустой, бродящей на солнце навозной жижей. Задние двери всех мастерских на Лудгейт-Хилл выглядели одинаково. Человек, искавший черствого хлеба на заднем пандусе пекарни Рича, указал за полпенни Даниилу с Залманом не тот путь. Они потратили десять минут на поиски входа в ювелирную мастерскую. На усыпанных устричными раковинами ступенях стояло инвалидное кресло со сломанной спинкой.
Залман постучал. Послышался скрип отодвигаемого засова, и дверь открылась. В проеме появился человек, прогнавший их утром, с крошками нюхательного табака на усах, его прилизанные волосы блестели от макассарского масла. Даниил снял шляпу.
— Прошу прощения, сэр, мы приходили утром. У нас есть камни…
— Рано еще.
Дверь захлопнулась. Изнутри некоторое время доносились громкие голоса и лязг металла. Выйдя снова, Джордж Лис с какой-то рассеянной злобой сбил пинком со ступеней кресло и кивнул братьям:
— Ладно, заходите. Не заденьте о притолоку головой. Фамилии у вас есть?
Они, пригибаясь, вошли. В мастерской после солнечного света было темно. Даниил споткнулся, глаза его медленно привыкали к темноте.
— Леви, сэр. Мы братья.
— Леви? Боже всемогущий. Не вздумайте называть ее здесь. Пошли сюда.
На рабочем столе стояла позолоченная чаша с виноградными лозами на ручках. Проходя мимо, Залман оценил ее. Только материал был первоклассным, сама работа посредственной. Стоявшие возле нее и чуть в отдалении ювелиры отвечали ему взглядом. Молодые, с толстыми лицами и пальцами. Залман знал их запах — кислый от сливочного масла и холодного мяса, хотя в мастерской пахло только полировальным порошком и расплавленным металлом.
«Эти люди оправляют бриллианты, — подумал он, — и работают по золоту». Видя их во плоти, поверить в это было трудно. Он представил себе, каково это — обрабатывать унции золота, пластинки позолоты. Самый податливый из металлов, сохраняющий свою форму, как камень, мягкий под ножом скульптора, как глина. Не ломкий, как железо, не расползающийся, как раскаленная медь. «Из золота, — подумал он, — я мог бы делать замечательные украшения».
— Сюда. Прямо, прошу вас.
Коридор, деревянные ступени, передняя. Лис стукнул один раз в последнюю из восьми дверей. Не получив ответа, повернулся и стал ждать. Вблизи Залман понял, что этот ювелир очень низкого роста. Высоким он казался только благодаря крепкому сложению. Залман, наклонясь, обратился к нему:
— Сэр! С нашей фамилией что-то неладно?
Ювелир облизнул губы и рассмеялся.
— Леви? — Хотя из мастерской доносился шум, говорил он вполголоса. — Хотите знать, что неладно с фамилией Леви? Расскажу. Здесь лет двадцать назад произошла кража. Унесли бриллианты, рубины, жемчужины на двадцать две тысячи фунтов. Воры у нас под носом стянули их за ящик угля и три с половиной пенни. Завернутыми во фланель. — Он снова постучал в дверь и опять повернулся. — Фамилия первого вора была Леви. Блум был его напарником. Евреи, заметьте. Леви мы нашли, взяли во Франции тепленьким. Читал в полночь, сидя в постели, Стерна, «Сентиментальное путешествие». Я знаю, потому что взял эту книгу себе. Со временем его повесили. Вы читаете, сэр?
— Немного…
— О, читать нужно. — Лис уставился на него блестящими, как пот вокруг них, глазами. — Во всех книгах есть сокровища. Черпайте их оттуда, мистер Леви, как из золотых копей. За это не повесят. — Он повернулся и повысил голос: — Мистер Ранделл? Эти джентльмены-евреи здесь.
— Входите.
Комната была большой, и в ней все выглядело несоразмерно маленьким. Возле узкого камина стояли письменный стол и сейф — принадлежности кабинета, функциональные, как орудия мясника. Над письменным столом висел портрет человека с длинным, узким лицом. Под портретом сидел человек постарше. «Они похожи, — подумал Даниил. — Определенно родственники. Вариации на тему». И попытался представить себе, что это за тема.
— Присаживайтесь.
Они сели. Человек за столом писал гусиным пером, покрытым пятнами, и не поднимал взгляда, пока не кончил писать. Времени это заняло немало. Он поднял взгляд, встретился с глазами Даниила и дождался, пока тот их не отвел.
— У вас есть камни?
Даниил откашлялся.
— Посредственные, сэр, найденные у нас на родине…
— Кто вы?
— Мистер Ранделл спрашивает вас о вашей работе, — сказал Лис.
— Я гранильщик, — ответил Залман.
— Какие виды огранки знаете?
— Все способы плоской, а также ступенчатую, полубриллиантовую и клиньями. Мой брат Даниил — наш торговец.
— Бриллиантовую, вот как? Покажите камни.
Эдмунд поднялся. Евреи перед ним встали со стульев. Позади него Лис остался в прежней позе. Себе Эдмунд мог признаться, что доволен его присутствием. Обратил внимание, что евреи смуглолицые. Тот, что пониже, достал из кармана грязного сюртука тряпичный узел, похожий на нечто, снятое с раны. Эдмунд постучал по столу.
— Положите их сюда.
Залман развернул камни. Они лежали на обтянутом кожей столе, отражая свет своими изгибами и плоскостями. Все четверо едва заметно подались вперед. Эдмунд достал из кармана лупу и принялся за работу.
Он был знающим свое дело ювелиром. В первые же несколько секунд Эдмунд Ранделл понял, что за бриллиант находится перед ним. Лицо его при этом не изменилось, что тоже являлось профессиональной чертой.
Он сосредоточился на других камнях, борясь с охватившим его нетерпением. Сначала сапфир. Шестьдесят или больше каратов серо-голубого корунда. Хороший камень, превосходный. Для короны годится, однако крупные сапфиры — не такая редкость, как большие рубины. Эдмунд положил его и взял балас. В свете газовой лампы камень был розово-красным, фиолетово-пурпурным, неровного цвета. Отражал свет слабее корунда. Не согревал его, как настоящий рубин. Эдмунд знал, что, нагретый, он будет при охлаждении менять цвет от голубого, чуть ли не прозрачного, снова к красному. Балас-шпинель, минерал-хамелеон.
Он оттягивал вожделенный момент. Небрежно повертел камни в пальцах, поскреб их длинным ногтем. А когда поднял со стола «Сердце Трех братьев» и подержал немного под лупой, ни малейшего удивления не выказал. Потом, наедине с собой, он взвесит его тридцать каратов и тонко вскрикнет от восхищения замечательным «Письменным бриллиантом». Закончив, он положил лупу в карман и сел. Евреи стояли в ожидании. Эдмунду показалось, что он ощущает их запах — горький, сухой. Чуждый. Он подался вперед.
— Так. Вы слишком скромны, джентльмены, в оценке своих камней. Они не посредственные.
— Сэр! — Залман сделал шаг вперед и заговорил за обоих. — Мы собирались продать только…
— У вас есть еще камни? Нет? Но вы ювелиры. И наверное, знаете, что у вас тут? Это рубин-балас. — Он поднимал один за другим камни, теперь бережно. Ни тело, ни разум не фокусничали. — Да. А это замечательный сапфир. Это совершенно превосходная шпинель. Мне все они нравятся, мистер…
— Леви, сэр, — подсказал Залман.
— Леви. — Эдмунд поднял лицо и встретил взгляд чужестранца. Отвернулся, глянул на бумагу, на перо, которое ценил из-за его невзрачности. — Они нравятся мне, мистер Леви. Так вот. Эти камни, само собой, нужно будет огранить заново на должный английский манер, при этом они могут утратить до половины своего веса. Однако я буду рад предложить вам за все пятьсот фунтов. Что скажете?
Евреи заволновались, Эдмунд поднял взгляд. Тот, что пониже, снова повернулся к нему:
— Прошу прощения, сэр. Мы собирались продать лишь два камня. Продаются только рубин и сапфир…
— Два? Вздор. — Он не встал, не выказал настойчивости. — Нет, вы пришли предложить эти камни, и они мне нравятся. Я беру все три или ни одного.
Эдмунд ждал. Не исхода — он знал, что делает. Только чтобы дать евреям время, чтобы потомить их. Он ощущал за своей спиной портрет Филипа, наблюдавшего за всем. Подумал: действовал бы старик так же, как он?
За стеной заработало полировочное колесо, и Эдмунд повысил голос, заглушая его звук:
— Собственно, единственная проблема у нас — это оплата. Вы наверняка слышали, что мы получили заказ к коронации. Такие материалы стоят недешево. В результате у нас мало наличности. Могу выдать вам чек на пятьсот фунтов с оплатой в течение двенадцати месяцев, но если деньги вам потребуются сейчас, могу найти только… Сколько я могу найти, мистер Лис?
— Всего двести фунтов, мистер Ранделл.
— Ну вот. Двести двадцать, если хорошенько порыться в карманах. Но у меня есть второе предложение, вот какое. Я понимаю, что вам могут быть нужны деньги. Мы выдадим вам сегодня пятьдесят фунтов, а остальное — в течение года. Более того, чтобы продемонстрировать честные намерения, можем найти вам работу на этот год. Пока что жалованье подмастерьев со всеми возможностями повышения. Видит Бог, с этим заказом ваша помощь будет нелишней.
Эдмунд широко улыбнулся. Он по-прежнему сидел, камни лежали между его вытянутыми руками, кисти их были приподняты, словно он держал нож и вилку. Гурман, улыбающийся изысканным наслаждениям, ждущий некоего благословения перед трапезой.
— Ну, что скажете, джентльмены?
Три камня за две жизни. Даниил с Залманом переехали из Шордича в мезонин на Лудгейт-Хилл. Начали они с двадцати фунтов в год, Залман в мастерских на Дин-стрит, Даниил продавцом. Джордж Лис наставлял их во всех тонкостях профессии, даже подружился с братьями. Даниил верил его дружбе, хотя она была не такой искренней, как ему хотелось. Лис по крайней мере ел вместе с ними. В Англии этого не делал никто. Почти каждый вечер они заходили в пивную «Король Луд». Залман присоединялся к ним позднее; опиум, который поддерживал младшего весь день, к вечеру отуплял его. Даниил наблюдал за стариком и братом, неторопливо насыщающимися в свете ламп. Пьющими, пока голова не забывала об усталости тела.
— Даниил, не выпьешь с нами?
— Спасибо. — Он покачал головой.
— Как знаешь. Работники вы усердные, надо отдать вам должное. Оба из шкуры вон лезете.
— Делаем то, что от нас требуется.
— И получаете за это то, что хотите. А, Залман?
— Да.
— Да. — Лис повернулся к старшему. — А ты, Даниил? Мистер Тихоня? Чего хочешь ты?
— Ничего.
— Ничего? Брось. В Лондоне тысячи и тысячи людей, все чего-то хотят. Такова человеческая природа. Хотение ненасытно, оно растет и множится. С чего тебе быть другим?
Даниил покачал головой. «Я не хочу ничего», — чуть было не сказал он, но промолчал, зная, что ни тот ни другой не поймут. Что оба подумают, будто не хотеть ничего не есть хотение.
— Даниил, у тебя есть камни. Золото, податливое в твоих руках, как женские прелести. А завтра ты захочешь большего. Готов спорить на свою выпивку. Эй, слушайте тост! За этих аптекарей бриллиантов, — он наклонился над столом, едва не касаясь его головой, — фармацевтов махинаций, за компанию «Леви и Леви»! Королевских ювелиров.
Лис наставлял их и кое-чего добился. Он обрабатывал братьев, словно сырье, и в конце концов получил то, чего хотел. Если они нравились ему, а он им — что ж, прекрасно. Лис всегда ставил себе цель нравиться.
Он посвящал их в секреты. То были мелкие тайны, дешевая приманка, сулящая выгоду. Открывая мастерскую, Лис рассказал братьям об ожерельях Виктории: легендарных ганноверских жемчугах, принадлежащих по праву ее дяде Эрнсту. О том, что он спал со своей сестрой и убил слугу, подавал в суд на королеву за право владения всеми жемчугами. Что Виктория получила их от папы Клементия Седьмого, племянницей которого была Екатерина Медичи, а невесткой Мария Стюарт, которую казнила Елизавета, королева с недобрыми глазами, племянником которой был Яков Первый, чья дочь Елизавета носила красивые жемчужные серьги, зятем которой был Георг Первый, сыном которого был Георг Второй, внуком которого был Георг Третий, сыном которого был Вильгельм Четвертый с заостренной, как кокосовый орех, головой, да покоится он в мире, чьей племянницей была наша дорогая маленькая королева-немка. Что она не могла быть королевой ганноверцев, потому что они варвары и не хотят иметь королев, только королей. И что жемчуга по закону принадлежат Эрнсту.
— Но, думаю, королева их заслуживает. Надеюсь, она передаст эти ожерелья в фирму Ранделла, мы рассыплем их и поместим в разные места, как монеты под чашками на ярмарке, и дядя больше не сможет обнаружить их, как и геморрой у себя в заднице.
Джордж Лис был широколицым, лукавым человеком. Он рассказывал им о Поле Сторре, замечательном ювелире, создавшем репутацию фирме Ранделла, что он терпел Старого Уксуса больше десяти лет и что теперь, когда он ушел, компания лишилась самого ценного сокровища. Однажды вечером Лис пустил братьев в хранилище посмотреть остовы корон, которые королева вручила как часть оплаты. Залману они показались безобразными — обручами с гнездами для камней.
Лис рассказал им о том, что фирма тайком продала бриллианты Виктории для оплаты долгов ее семьи. Камни величиной с персиковую косточку, подаренные матери ее матери индийским князем, набобом Аркота.
— Ну, давайте, спросите меня, кому они были проданы?
— Кому?
— Не могу сказать! — Лис рассмеялся, издавая астматические «ах», словно от боли. — Это глубокая тайна. Вам придется проработать здесь годы, чтобы узнать ее от меня.
Лис рассказывал братьям все — и ничего. Умалчивал, что хитростью выманил у них три пригодных для короны камня. Не упоминал о базарной жуликоватости Свежего Уксуса. Не думал о себе как о хорошем или плохом человеке, ему было не до этих глупостей. Он просто заботился о своих делах, которые были делами Эдмунда Ранделла. Наблюдал сквозь мелькание спиц колеса гранильного станка за Залманом и представлял себе его раздробленным на части.
— Ты доверяешь мне, парень? Не будь дураком. Давно ты знаешь меня? Не доверяй никому. Тот, кто знает, что такое любовь к камням, знает и как облапошить человека, чтобы заполучить камни. И если понимаешь это, то я уже сказал тебе слишком много.
«Сердце Трех братьев» перешло от Леви к Ранделлу. Камню было уже четыреста тридцать лет. В руках Эдмунда он не выглядел таким старым, казался нетронутым и чистым. Более прозрачным, чем вода, более простым, чем вода. Свежее свежего.
Он снился Залману. В сновидениях камень возвращался к нему от Эдмунда. Залман не знал, каким образом получил его назад — украл, выкупил или камень сам нашел обратную дорогу. Во сне это не казалось невозможным.
Залман ощущал прохладу зажатого в кулаке камня. Он разжимал пальцы, ласкал его взглядом и в конце концов замечал перемену. Изъян, которого раньше не было, какие-то очертания. Переворачивал камень и обнаруживал на ладони яйцо. Удивлялся, почему никогда не видел его раньше. Скорлупа была прохладной, светлой, как змеиная кожа.
Он наклонялся поближе к яйцу, и сон, как всегда, прерывался. Все оставалось тайной. Он ни разу не видел, что в яйце.
При звоне церковных колоколов Залман открыл глаза, некоторое время не сознавая, где находится.
Даниил спал рядом с ним, вытянув руку, словно чего-то просил или что-то предлагал.
Залман встал, стараясь не разбудить брата. Гнетущий сон о камне еще не совсем рассеялся, и он отогнал его.
Залман подошел к окну. Бутылка с настойкой и ложка были на подоконнике, там, где он оставил их в полночь. Отсчитал десять капель и проглотил их. Повторил дозу. Сквозь остатки алкоголя пошло горькое, едкое тепло турецкого опиума. Он ждал, чувствуя, как опиум начинает взбадривать его.
Окно было приоткрыто. Лондон начинал шевелиться в утреннем свете. Смог был негустым, и Залман видел на много миль. Он слышал, что в городе миллион людей, тысяча тысяч. Все хотят того, чего у них нет. И хотя у Залмана не было того, чего он больше всего хотел, на какой-то головокружительный миг ему померещилось, что у него есть все.
«Это дом с двадцатью дверями, — подумал он. — Со множеством дверей». На ладонях у него была пыль самоцветов, въевшиеся в кожу крупицы драгоценностей. «Леви и Леви, — подумал он. — Королевские ювелиры. Сегодня я ничего бы не стал менять. Ни сегодня, ни завтра, ни послезавтра. Даже если бы мог».
Часть пятая
ЛЮБОВЬ К КАМНЯМ
Рейс дешевый, и это заметно. Самолет пахнет креветками и сушеными бананами, словно его сняли с грузовых линий. Крылья содрогаются в воздушных ямах над Балтийским морем. Я откидываюсь на спинку сиденья, закрываю глаза и думаю о чем угодно, кроме Англии.
В шесть часов по лондонскому времени в России заходит солнце, но вскоре после полуночи восходит снова. Стены салона — в иллюминаторах. Время летит на высоте тридцать тысяч футов. Когда кинофильм на борту кончается и свет в салоне гаснет, я представляю себе, как снаружи струятся мимо годы — тонкие, холодные, как перистые облака. Это, разумеется, иллюзия, отвлеченность не видна. Тем не менее продолжаю смотреть в иллюминатор, вижу темноту за бортом, начало дня. Время меня интересует. Как-никак я лечу далеко.
В Москве несколько часов жду пересадки. Окна в транзитном зале ожидания высокие, вымытые, за ними высотные здания, шоссе и черные опушки сосновых лесов. Две японские девочки делают замедленные фотоснимки. Жан-Батист Тавернье тоже здесь, в конце своего седьмого путешествия. Он приехал в Москву триста девять лет назад, похоронен возле деревянной церкви в часе езды по направлению к Туле. По крайней мере он нашел, что искал. Таким образом характеризуется мой мир. «Братья» постоянно находятся впереди меня, надежные, как секстант.
Токийский самолет пахнет старой мебелью; все прочее такое же, кроме пассажиров. Рядом со мной женщина с маленькой девочкой часами жуют японские закуски и вырезают ножницами фигурки из бумаги. Дружная семья для них источник уюта и спокойствия. Глаза у них одинаковые, радужные оболочки до того черные, что зрачки кажутся расширенными от удовольствия или освещения, из-за эпикантных складок создается впечатление, что мать с дочерью постоянно улыбаются. Большей частью так оно и есть. Они угощают меня маринованными сливами. Женщина приветливо кивает:
— Прошу вас. Одна путешествуете?
— Да.
Она вскрикивает — «ах!» — словно печаль сказанного мной нельзя выразить словами.
— Берите еще. Вы первый раз летите в Японию?
— Третий.
Женщина вскидывает брови. Три — впечатляющее число, и я, оказывается, представляю собой не совсем то, что она ожидала.
— Всякий раз в отпуск?
— По делам. Только по делам.
Девочка смотрит на меня блестящими глазами, высматривает во мне что-то. Интересно, что она видит и что хочет увидеть?
Сливы солено-сладкие. Их привкус остается у меня во рту, когда я пытаюсь заснуть. Поворачиваюсь лицом к вогнутой стене и думаю о Японии.
Долгий путь в поисках камней. Я понимаю это, но не чувствую. Тавернье не путешествовал так далеко, правда, расстояния с тех пор сократились. Япония — «Жи-бэнь» для обитателей материка. Марко Поло называл ее страной золота. Японское название более красивое, менее торгашеское: Ниппон. Страна восходящего солнца. Странно именовать так собственную страну.
Словно ее жители видят свои острова концом мира, а не его центром. Или не концом, а началом.
Я бывала здесь для продаж, а не для покупок. В торговле камнями мир делится так. Есть страны, где камни добывают, словно земля в их климате более питательна. Есть места, где камни завершают свой путь. Страны золота, хотя понятие «золото» в данном случае относительно, иногда даже нематериально. Например, в 1893 году один работник на англо-африканских копях откопал самый большой из найденных до того времени алмаз. Даже после того, как гранильщики его ободрали, он весил девятьсот девяносто пять каратов. Бриллиант величиной с кулак. Его назвали «Эксельсиор». Негр, который нашел этот алмаз, получил пятьсот фунтов стерлингов, коня с упряжью и пару пистолетов — три золотых желания. Надеюсь, он был полностью удовлетворен.
У меня положение другое. Продавать мне нечего. Рубины были последними из моих запасов, и последний из них ушел из рук. Теперь я только ищу. Это своего рода эндшпиль. Внизу проплывает Монголия, в редеющей тьме серебрятся реки.
Сплю я неглубоко. Насколько понимаю, без сновидений. Подле меня храпит женщина с улыбающимися глазами. Сидящая за ней девочка чертит ногтями узоры на крышке консервной банки. Всякий раз, когда я просыпаюсь, она выводит английские буквы, японские иероглифы, забавную девочку с огромными глазами, бесконечные крестики и нолики, сосредоточась на этих играх в одиночку.
Крестик-нолик, крестик-нолик.
Крестик-нолик.
Крестик.
Мой паспорт заполнен почти целиком. Чиновник иммиграционной службы пристально разглядывает его, словно может найти в последовательности проставленных виз нечто криминальное. Снаружи небо светлеет перед рассветом.
В конце паспорта графа, содержащая сведения о ближайших родственниках. Там вписана только Энн. Чиновник переворачивает страницу обратно и ставит штамп, дающий право находиться в Японии шестьдесят дней. Я иду по проходу для тех, кому нечего предъявлять, и нахожу окошко обмена валюты. Женщина лет тридцати с детским голоском берет мои мятые английские деньги и протягивает тонкий конверт с еще гладкими иенами. Снаружи японская семья машет рукой прохожим, чтобы не мешали запечатлеть на фотопленке ее воссоединение.
Проезд в поезде до города стоит больше, чем я отложила. Вагон забит разноплеменной публикой с помятыми от дальних перелетов лицами. Между спинками сидений вижу свое улыбающееся отражение в окне. Я улыбаюсь. Не слишком радостно, не так широко — просто потому, что здесь меня никто не знает. Я к этому привыкла. Это помогает мне сосредоточиться на том, что я делаю. Я ищу следы человека, который подписывался «Три Бриллианта». Его уже какое-то время нет в живых.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35
Поиск книг  2500 книг фантастики  4500 книг фэнтези  500 рассказов