А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Нелли прикрыла книжкою смешливую гримасу. Что же, они вить и впрямь с отцом Модестом родня, хоть и через сказочного царевича Георгия. Так что в известном смысле странствие их впрямь можно было объяснить семейными обстоятельствами.
– Великая до Вас просьба позволить скопировать сей маршрут. – Михайлов убедительно прижал ладонь к сердцу. – Не прошусь в спутники, но также имею следование до Барнаула и хотел бы сберечь время. Я, видите ли, господа, натуралист, и еду дале Барнаула с целями ботаническими. Ласкаюсь увидеть круговерть цветения от пробуждения Натуры после зимнего сна до осеннего увядания.
– Выражаясь аллегорически, Вы – служитель богини Флоры, – любезно вставил Роскоф.
– Самой прелестной из богинь!
– Но не рано ль Вы пустились в путь? – отец Модест поднял бровь. – Даже и без моего маршрута Вы застанете свою богиню спящей под белоснежными покрывалами. Теперь вить середина декабря.
– Ах, сударь, Вы не знаете правил жизни любителей диких мест! – Михайлов рассмеялся. – Я еду впервые в те края. Путь мой на Алтай. В Барнауле надлежит мне обосноваться, дабы иметь место для регулярных возвращений. Там же должно подготовить все для неповрежденного хранения собранных растений, а возможно, и жуков с бабочками. Без спешки надобно также сыскать надежных, знающих проводников и подрядиться с ними. Так что хлопот мне довольно.
– Копируйте, сударь, мне отнюдь не жаль, но должен предупредить, что сия дорога трудная. Наше щастие, что зима, летом можно утонуть в непролазной грязи.
– Всесердечно благодарен, а трудностей дорожных я не страшусь! – Михайлов проворно вытащил из плоской твердой сумы, висевшей у него на боку, собственную карту и грифелек-карандаш. – Надолго я вас не задержу, господа, а в свой черед готов поделиться превосходнейшими рединками от гнуса, коих у меня в возке преизрядный запас.
– Неужто для Алтая сей запас сделан? – отец Модест расхохотался.
– Для мест таежных, коих в тех горах немало, – удивился Леонтий Силыч.
– Алтай – особая страна, – лицо отца Модеста как-то странно просветлело. – Гнуса в тамошних лесах нету, ни комаров, ни мошки.
– И даже в хвойных? – Михайлов, несомненно, опасался розыгрыша.
– В черни? Нет, и хвойные леса чисты, к тому ж елей растет мало, все больше пихты.
– Похоже, мне пощасливилось беседовать с тамошним уроженцем.
– О нет, просто на Алтае довелось мне немало бывать. Вы станете щасливы в своем путешествии, сударь, ибо растительность тамошняя необычна и прекрасна. Много полезного находят в ней местные целители, – отец Модест покосился на Парашу, уворачивавшую в полотно трактирные пироги. – Язычники-ойроты напоят Вас отваром из бадан-травы, который непременно надлежит пить с молоком. Ни с чем не сравним изысканный аромат сего бледно-розового цветом напитка, бодрит же он не хуже привычного Вам чаю. Округлые листы его напоминают формою простой подорожник, но притом бруснично-красны, когда созреют. Но красных листов ойроты не берут, надобно, чтобы лист почернел кореньем в земле.
– Подумать робею, что мне предстоит первому описать сии чудеса. Правда ли, что реки Алтайские несудоходны?
– Сущая правда, сударь. Даже столь широкие реки, каковою является Катунь. Они мелки и так быстры, что Вы едва ли сможете зайти в воду по пояс. Дно же не зарастает ни илом, ни водорослями из-за стремительности водной, даже песку на нем Вы не увидите, один лишь шлифованный струями камень.
Никогда еще Нелли не видала отца Модеста в таком странном настроении: он походил на человека, еще не пробудившегося ото сна, но торопящегося пересказать дивное сновидение, покуда оно держится в памяти.
Михайлов завершил уже черкать свою карту.
– Положительно, только остаток приличия препятствует мне проситься в компанию, – он с поклоном передал карту отца Модеста владельцу. – Но надеюсь все же на беседы, когда дорога вновь нас столкнет.
– Вы преувеличиваете ценность моих сведений, ибо скоро узрите все сии красоты собственными глазами, – улыбнулся отец Модест. – Однако ж нам пора.
– Экой странной человек, – заметила Нелли, прыгая в седло: день был солнечен и скучать в возке не хотелось. Тем боле, что совсем тепло.
– Я и не знала, что среди господ бывают травники, – Параша медлила захлопнуться дверкою.
– Сей не травник в твоем понимании, Прасковия. Он не лечит, но описывает травы для книг, следовательно, для него нету различия между теми травами, что ты особо собираешь, и теми, которые для тебя бесполезный сорняк. А вот досадно то, – отец Модест нахмурился, – что Нелли не послушалась меня еще в Твери. Теперь сей ученый муж будет попадаться нам по дороге, и уж переменять маски поздно.
Нелли была только рада. «Надобно купить тебе женское платье, – говорил отец Модест. – Так меньше нас запомнят дорогой. Посуди сама, зачем троим мужчинам, то есть тебе да нам с Филиппом, прислуга-девчонка?» – «Ну так пусть Парашка и оденется опять барышней», – отбивалась Нелли. «Хорошенькое дело, барышня без служанки! Нет, так уж лучше всего мальчик-слуга при двух мужчинах, да барышня с девочкой. Не упрямься, маленькая Нелли». Нелли и не упрямилась, но тянула покупку как могла. А теперь и не понадобится, и очень хорошо.
Нелли выпрямилась в седле и полетела галопом. Хорош, ах, как хорош мужской наряд, и лицо уже привыкло к дорожному ветру. А ветер играет гривою Нарда и напрасно пытается забраться в бобровую шубу.
– А ну наперегонки? – выкрикнула румяная Катя, придерживая треуголку.
– Вот надумали, лошадей в пути палить! – Роскоф сам с трудом сдерживал то ли коня, то ли себя. – Коли это и есть русский мороз, то мне он по душе!
– Ежели считать сие морозом, то соотечественникам Вашим бывшим не стоит зимою воевать с Россией! – расхохоталась Нелли.
– Что за глупая мысль! – рассердился Роскоф. – У Франции нет с Россиею границ, и делить нам нечего. Уж больно смело надо вообразить, что родится в Прекрасной Франции маниак вроде Александра Македонского да положит завоевать все на своем пути. Величье Империи – не в войнах с цивилизованными соседями, но в умножении колоний.
– Не сердитесь, Филипп, девочка просто неудачно пошутила, – подскакал отец Модест, который также был весел. – Знаю, Вам мерзка даже сама мысль о том, что новая родина может воевать со старой. Но верно и отец Ваш исходил из того, что такое едва ли возможно. Александры же Македонские, на великое щастье рода людского, рождаются редко. Едва ли следующий будет непременно француз.
– Филипп, я не хотела тебя обидеть, – Нелли подскакала поближе к Роскофу.
– Верю, милое дитя, да и не к чему держать обиды в такой день! – Роскоф протянул руку вперед.
По обеи стороны тракта простиралась долина, и лучи солнца играли на снегу, словно золотое шитье на лилейной ризе. Отдаленные избы казались уютны в огромных снежных шапках, укрывающих крыши. Воздух казался свеж, и превесело скрипели полозья возка.
Нелли не думалось теперь о том, куда и зачем им ехать. Вторая, «романова» суть, как называла она действенное начало, вновь владела всем ее существом. И суть сия наслаждалась грядущими неожиданностями дороги.
Глава III
– Смиренное нам выпадает Рождество, – заметил, спустя десять ден, отец Модест. – Ни единого городка на пути, однако ж не погнушаемся сделать крюк да заехать в деревню.
Нелли и Роскоф как ни в чем не бывало принялись с утра за ржаные лепешки и земляничную пастилу, прежде чем обратили вниманье на то, что отец Модест, Параша и даже Катя от фрыштика уклонились.
– Папенька с маменькой в сочельник обыкновенно кушают, – смущенно разглядывая темно-красный надкушенный кусок медовой сласти в руке, пояснила Нелли.
– Пустое, дитя, путешествующим пост разрешается. Сие желание добровольное.
– Сами-то небось до первой звезды ждать станете, – незнамо на кого насупилась Нелли.
– Федул, чего губы надул? Кафтан прожег. Велика ли дыра-то? Один ворот остался, – тут же задразнилась Катя.
Ближнее село оказалась всего в часе езды от тракта. Колоколенка почерневшей от ветров рубленой церковки виднелась издалека.
– У нас в каждом храме стоит теперь игрушка под названием вертеп, – вздохнул Филипп.
– А что за игрушка? – заинтересовалась Нелли под укоризненным взглядом Параши.
– Маленькой хлев без одной стены, освещаемый снутри свечкою. В нем видны младенец Христос, Дева Мария, Иосиф, ангелы и овечки с коровами. Иной раз клеят сии фигурки из многих слоев бумаги, а порою вырезывают из дерева. Но всегда они ярко раскрашены, и детей невозможно от вертепа увести. Мне казалось в младенчестве, что коли подглядывать затаившись, то игрушки начнут двигаться, как настоящие – ангелы полетят, барашки заблеют, Пресвятая Дева начнет укачивать Младенца… – Роскоф вздохнул второй раз.
– Теперь увидите Вы обычаи российских поселян, – отец Модест, нагнувшись с коня, постучал рукоятью хлыста в набухшую дверь крайней избы.
– Кого Бог посылает? – высокий мужик с проседью в бороде возник в дверях. Он стоял согнувшись, поскольку дверь была низка.
– Примете путников на Христово нарождение?
– Гость в дом, Бог в дом. За овес для лошадок приплатите? Сюда въезжайте расседлывать. – Мужик, невзирая на мороз без шапки и тулупа, шагнул под навес конюшни.
В избе ярко горела уже восковая свеча, что удивило Нелли, но никак не Парашу. Земляной пол весело поблескивал свежею желтою соломой, а на столе, покрытом белою льняной скатертью, громоздилась глиняная сулея с чем-то вроде каши. Под образами стоял, повязанный лентами, немолоченый сноп ржи. Многочисленная семья, собравшаяся в просторной горнице в нарядных одеждах, была странно молчалива. Только двое младших детей, пятилетняя девочка и парнишка лет трех, то и дело залезали под праздничный стол, подражая оттуда писку цыплят.
– Сие для того, чтобы хорошо неслись куры, – с усмешкою шепнул Роскофу отец Модест, присоединяясь к общей молитве, что начинала тощая старуха в черном вдовьем плате.
– Звезда, звезда!! – закричали наперебой еще двое детей постарше, вбегая с улицы.
– Тихо вы, озорники, – хозяйка помоложе принялась тем не менее раздавать деревянные ложки.
Кушанье оказалось размоченным зерном, сильно подслащенным медом. Нелли кое-как проглотила две ложки, изрядно пожалев, что не постилась: отец Модест кушал с не меньшим аппетитом, чем Параша и хозяева.
– Как зовется село ваше? – ближе к концу трапезы спросил священник.
– Браслетово.
– Вот странное прозванье.
– Помню я, барин-сударик, как село зачалось, и отчего назвали, помню, – степенно начала старуха. – Сказ долог, так и в святой вечер сочельный работать грех.
– Расскажи, сударыня-хозяюшка, – подольстилась Параша.
– Люди мы здесь вольные, назад тому сто лет пришли целину подымать. Вестимо дело, сперва поближе к Ширье стояли, это Камы-реки приток. Девчонкою я была, так ничего на месте села нашего не было, кроме лесу. А был у нас вдовый кузнец, да у него дочка малая, Дашуткой звали. Подружками мы с ней были. Уж лелеял он ее с горюшка, баловал. И то сказать, кузнецы народ богатый. Все девчонки босые – Дашута в черевичках, все в лапотках – она в сапожках. А на девятые именины вынул отец из укладки потаенной слиточек серебра да выковал ей браслетик, здешними камешками прозрачными изукрасил. Уж она его не снимала, хоть и не падка была наряжаться. Тихонькая девка-то была, вроде блаженной. Бывало, сидит на лужке, не шевелится, покуда бабочка на руку ей не сядет. Цветы рвать на венки жалела, смеялись мы над ней. Беленька была, вроде тебя, – старуха кивнула на Парашу. – Только кузнец-то в тот же год взял да женился. Красивую взял, один изъян – глаза-то больно близко друг к дружке, навроде медвежьи. Вроде и не бивала падчерицу, да только кто бьет, тот зла не таит. Через год родила мачеха сынка, да назвала по-медвежьи, Михайлой. А кузнец вишь все хвастал, что приданое дочке справит, не хуже купца какого. Вот и стала мачеху жаба давить, что не все наследство сынку перейдет.
– Неужто извести захотела? – заинтересовалась Катя.
– Захотела, соколик. На то место, где село наше стоит, Дашута часто в лес одна гуляла-ходила. Ягоды она плохо брала, бывало, полкузовка зеленухи наберет. Раз вечор воротились все девки с ягодами, а Дашутки нету. Всю ночь искали-аукали, с огнями по лесу бродили, да попусту. Мачеха больше всех убивалась, волки, мол, унесли девчонку. Так с тех пор о ней и не слыхали. Село-то росло меж тем, стали взрослые сыновья отделяться на свои наделы, землицы всем не хватало. Надобно дальше лес жечь-рубить. Я уж трех деток родила да двух схоронила, когда тут село зачали ставить. Глядят мужики на вырубке – стоит рябинка молоденькая, а в ствол вроде как блестящее что-то вросло. От мала до велика дивиться сбежались. Прибежала и старая вдовая кузнечиха. Здесь, говорит, небось падчерицу мою волки сгрызли, ее это браслетка. И велит сыну Михайле, руби рябину, нечего добру пропадать. Махнул Михайла топором да ударил по стволу.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90
Поиск книг  2500 книг фантастики  4500 книг фэнтези  500 рассказов