А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Отягченные плодами ветви сплетались над головами всадников, а падалица усыпала землю так густо, что под ногами лошадей хрустело и хрупало.
– Здесь неудобно ехать, но этим путем мы скоро окажемся в прелестной березовой роще, – бросил Роскоф через плечо и, уже не глядя на Нелли, продолжил. – Сберегите свои секреты при себе, юный друг. Оставим честный обмен торгашам, мы вить дворяне. Надобно подносить бескорыстные дары.
Тесный проулок, похожий на коридор под ветвистой низкой крышей, неожиданно оборвался видом на небольшое озеро. Пологий склон к нему зарос сараюшками и горбился днищами перевернутых лодок, а обещанная роща, впрочем показавшаяся Нелли заурядной, белела чуть дальше.
Всадники выровняли коней.
– У нас куда больше буков, чем берез. Я говорю о Бретани, где сызмала проводил лето. Париж хорош платанами, белокожими, забавно уродливыми. Их много вокруг дома моего отца, куда окончательно перебрался он задолго до моего рождения. Итак, Вы хотите выслушать мою историю, юный Роман?
– Я весь внимание.
Роскоф послал коня. Только доскакав галопом до рощи, он сменил аллюр на шаг и, еще немного спустя, начал свой рассказ.
– Отец мой, Антуан де Роскоф, человек великого ума и обширных познаний. С молодости он погрузился в научные работы и перебрался из родной Бретани в Париж скорей всего ради Школы Хартий. История отечества была предметом его трудов. Надо сказать, впрочем, что отец мало походил на обыкновенного историка. Он не складывал жизнеописаний и пренебрегал хронологией. Разве в кошмарном сне мог бы он оказаться автором учебника. Некоторые эпохи занимали его столь мало, словно их вовсе не существовало. Всего боле он, пожалуй, увлечен двумя вехами истории – Жакерией и Реформацией. Но иной раз, забросив и ту и другую, он мог на месяцы погрузиться в какой-нибудь решительно далекий от них предмет – например, занимали его колонии вокруг оловянных рудников, что разбивали на наших диких берегах древние финикийцы. Отец всегда вызывал во мне горячее восхищение, но близости между нами не было. Мне мнилось иногда, что он живет не в том же времени, что я и весь мир людей, а в былых днях. Благовоспитанность и обыкновенное хладнокровие, неизменное в жизни, отказывали ему, стоило задеть струны, соединяющие его с миром, где обитала его душа. Раз некий безобидный родственник мимоходом упомянул в нашем дому о жестокостях Варфоломеевской ночи. Вся кровь отлила от гнева с отцова лица. «Ночь следует за днем! – с яростью возопил он. – Варфоломеевской ночи не было бы, не случись Михайлова дня! Слепые, непомнящие! Игрушки кукловодов! Галльская кровь мутит франкскую… О, будь все проклято, я стыжуся зваться французом!»
Двадцати осьми лет отец женился по страстной любви на парижанке и, сколь сие ни странно для книжного человека, обрел щастие в браке. За одиннадцать лет жена подарила ему семерых детей – четверых мальчиков и трех девочек. Старшему из них сравнялось десять в тот год, когда разразилась эпидемия дифтерии. Пятеро чад слегли в один день, двоих отделили было, но сия мера оказалась запоздалой. Супруга отца моего, балованная жеманница, хорошо, коли раз в день заглядывавшая в детскую, переселилась теперь туда совсем. Не доверяя наемным рукам, она ходила за детьми вдвоем с няней, вскормившей некогда ее самое. Первой умерла отцова любимица, пятилетняя Николетт. Сам он чудом избег заразы, пытаясь отсосать через медную трубочку пленки из горлышка второго сына, семилетнего Эдуара. Врачи не решались на сей шаг, но один, самый молодой, устыженный неумелою попыткой отца, сумел успешно предпринять ее в отношении малютки Этьена. С другими детьми у него ничего не получилось, но Этьен, казалось, был уже спасен, когда у малыша остановилось от тягости сердце. Один за другим в спешке и безо всякой пышности выносили из дому маленькие гробы – один короче другого. Последний гроб, впрочем, оказался длиннее – мать последовала за своими детьми.
Боле года вдовствовал отец после сего страшного нещастия. Книги и рукописи сохранили его рассудок. Сорока одного году он сделал предложение семнадцатилетней девушке из Морле, рожденной в близкой Роскофам семье. Это была моя матушка. Жалость и покорность родительской воле руководили ею, когда она шла под венец. Было ясно, что отец женится лишь ради того, чтобы кровь не ушла в землю.
Господь скупо благословил этот небогатый чувствами брак. Я – единственное его дитя, никогда не ведавшее радости совместных младенческих игр. В невеселом дому я рос, юный Роман! В слишком просторных для меня одного комнатах стоял на видном месте неуклюжий кукольный дом, принадлежавший некогда покойным сводным сестрам. Были там гладкие от детских ладоней волчки, оловянные солдатики с облупившимися крашеными мундирами. Была палочка на колесиках с лошадиною головою – и заклепки на уздечке складывались в имя «Симон». Из благородной деликатности матушка не велела убирать этих игрушек даже на чердак, но я всегда чувствовал, что они не мои, а принадлежат маленьким покойникам. Причудливые страхи рождают в детской голове подобные обстоятельства!
Впрочем, воспоследовавшее за детством отрочество оказалось веселее. Время связало отца и мать привычкою и взаимным уважением, а школьные шалуны заменили мне братьев и сестер. Я отнюдь не обрел меланхолического нрава, напротив, слыл среди сорванцов за коновода. Единственным, быть может, влиянием горестного детства было то, что в проказах я никогда не доходил до жестокости. К великому огорчению отца, я не явил ни способностей к наукам, ни надлежащего ученому трудолюбия. Однако он не оставлял надежды, что я переменюсь к лучшему. Так было до того дня, что рассек надвое мою жизнь.
Стоял сине-золотой сентябрьский полудень. Я праздновал лентяя, устроившись с мандолиною на белой мраморной скамье под кривым платаном. В саду благоухали розы, и мысли мои витали там, где… пожалуй, я не стану рассказывать этого, юный Роман, чтобы не оскорбить Вашей неискушенности. Неожиданно чья-то тень упала на розовый куст, которым я лениво любовался со своего ложа. Я поднял голову. Передо мною стоял немолодой человек самой неброской наружности, одетый скорее как буржуа, нежели как дворянин.
«Господин де Роскоф должен быть дома, юноша», – без тени смущения произнес он.
«Он дома, но ждет ли Вас, сударь? – спросил я, начиная гневаться. – Он работает в своем кабинете и не любит в такие часы, чтобы ему докучали. Потом – как проникли Вы сюда? Я не слышал, чтобы Вы стучали и кто-либо открывал калитку».
«Я не обеспокоил никого стуком, а в дом ваш вошел без приглашения». Незнакомец, не чинясь, вытащил из кармана дешевую серебряную табакерку и взял понюшку. На мизинце его я заметил перстень с мертвой головою, и это вовсе не понравилось мне, ибо я знал, что отец не жалует масонов.
«Благоволите уйти столь же незаметно», – воскликнул я, вскакивая на ноги.
«Полно, юный друг, уж не станете же Вы бить старика?» – Незнакомец препротивно захихикал.
Стукнула дверь. Отец стоял на крыльце, спускающемся в сад.
«Дю Серр? – воскликнул он с отвращением. – Кто указал дорогу в мой дом потомку проклятой семьи?»
«Ваши труды вели меня сегодня, почтенный Роскоф. Воистину Вы великий человек, жаль только, что тупые современники не способны Вас понимать. Гумор в том, что Вас понимаем только мы».
«Будь сие иначе, вы давно нашли бы способ меня убить, из-за угла, как это у вас принято, – отозвался отец. – Но сие не повод ждать от меня гостеприимства».
«Роскоф, я пришел оказать Вам услугу».
«С какой стати Вы решили, что я ее приму?»
Незнакомец отчего-то посмотрел не на отца, а на меня.
«Я думаю, что Вы ее примете, Роскоф. С омерзением к себе и ко мне, но примете. Хуже того – я не наложу на Вас запрета делиться с кем-либо моим даром, но к вящей муке Вы скоро поймете, что сие не в Ваших возможностях. Кому охота кончить дни в скорбной обители безумия? Угодно ли Вам почтить меня беседою?»
Закаменев лицом, отец безмолвно повернулся к дому, сделав рукою знак, чтобы незваный гость следовал за ним. Боле трех часов не выходили оба из отцовских покоев, и все это время неизъяснимая тревога терзала мою душу.
– Но… вы разве не слышали, о чем они говорили? – с изумлением спросила Нелли.
– Нет, разумеется, не мог же я подслушивать под дверьми, – с недоумением ответил Филипп.
Нелли сочла за лучшее прикусить язык.
– Фи-липп!! Фи-лип-пушка! – донес вдруг ветер крик, смешанный с топотом. По берегу приближался всадник.
– Да это Алексис! – улыбнулся Роскоф. – Знать, случилося с ним что-то радостное, что он так поспешает.
Теперь Ивелина узнала и Нелли и от всей души пожелала, чтобы ветер сорвал с него на скаку треуголку. Не пропадет ли у Филиппа настроение довести погодя свой рассказ?
Глава XVII
Минуло два дня с того вечера, как сияющий Ивелин сообщил Роскофу и Нелли о полученном им соизволении воротиться в столицу. Шумные его сборы отозвались в душе Нелли неприятною тревогой. Слишком задерживаются они в Дроздове, кто знает Венедиктова, ну как укатит на край света с ларцом вместе? Нет, пора в дорогу. Но две вещи держали. Первой было самолюбие: Нелли так и не удавалося минуту пробыть не «убитой» или «раненой». Вторым было любопытство. История Роскофа не была завершена, а он словно бы позабыл о том. Ивелин задавал на прощанье холостяцкие обеды, на которые Нелли не звали по причине предполагаемых обильных возлияний, да и, как Нелли догадывалась, еще по одной причине, кою Орест обозначал когда-то «обществом розовых чепчиков». Понятное дело, кому охота портить развеселый вечер присутствием двенадцатилетнего мальчишки!
В отсутствие Роскофа Нелли упражнялась на шпагах с Катей, не без самолюбивого удовольствия примечая, что впервые в чем-то физически превосходит подругу. Признаться по чести, несправедливое это было превосходство! Нелли занималась с великолепным фехтовальщиком, меж тем как Катя только наблюдала иногда со стороны да фехтовала с Нелли. Но даже замечательный Роскоф скорей всего почел бы за обиду просьбу поучить благороднейшему искусству слугу!
Но сколько ни было выпито накануне, Роскоф был поутру свеж и расположен к новым урокам.
Однако в этот вечер Нелли сделалось одиноко. Де Роскоф все не ворочался, хотя в небе уж стояла луна, Катя, весь день провозившаяся со своим ненаглядным Рохом, давно уснула. Книг у Роскофа было немного, да и те оказались принадлежавшими перу каких-то уж вовсе скучных французских сочинителей. Нелли знала из них лишь Корнеля, да и то только пиесу, где Рим дрался с Альба-Лонгою.
От нечего делать она выскользнула на улицу, пустынную и почти темную, невзирая на источавший запах зловонной ворвани фонарь на углу. Фонарь этот давно уж раздражал Нелли, ибо его лучи попадали в отведенную ей комнату, прямо на кровать. Эка дикость спать при незагашенном огне, в который раз подумалось ей. Окна темнеют рано, спать укладываются тут не позже, чем в имении, а улица освещена до утра! Да и вообще хороша затея – освещать что-то снаружи домов!
Нелли подошла к тополю, чей ствол белел в темноте, как, быть может, платан. Что-то непонятное творилось в ее душе. Венедиктов и драгоценности как бы отступили в прошлое, страстное желание преследования угасало. Чего же ей хотелось? Как ни странно – самых простых вещей. Заниматься дале фехтованием, ездить по-мужски на Нарде… Странно, но нынешняя жизнь, такая телесная и веселая, вовсе не мечтательная, нравилась ей.
Впрочем, покойный Орест не напрасно почитал сестру за великую умницу.
– Послушай, – негромко заговорила она вслух, – ты вить не Роман, ты Елена. Мальчишеское платье нравится тебе, но оно не способно изменить твоего тела. Когда бы платье имело такую власть – в добрый час! Но взаправду ты Елена, ты не Роман. Не твоя судьба – фехтовать, и уроки доброго Роскофа почти бесполезны, ибо твои мышцы никогда не нальются нужной силой, твои кости никогда не вытянутся и не расширятся, как он мнит, почитая тебя мальчишкой. Ты останешься сама собою. Судьбу не переменишь. Но твоя судьба будет нещасливой судьбой, коли ты не вернешь своих камней. Камни не слишком нужны Роману, но ты не Роман, ты – Елена.
Издалека, с другого конца улицы, донеслась негромкая песенка, опережающая шаги.
– Шел я поить моих лошадок,
Пела кукушка в лесу.
Пела кукушка и мне сказала:
Милую в землю несут!
Что ты плетешь, зверушка злая?
С милой я был вчера!
Но, как спускался я с гор в долину,
Пели колокола.
– Mais quand je fus dedans l'eglise
J'entendies le pretre chanter, -
подхватила Нелли, которую несказанно умиляли старания Роскофа переиначивать родные песни на русский манер. -
Donnez du pied dedans la chasse
Reveillez-vous si vous dormez!
– Отчего ты не спишь в такой час, юный друг мой? – весело спросил Роскоф. Его улыбка и ворот сорочки ярко белели в темноте.
– Верно твоя история не дает мне сна, – ответила Нелли с неожиданною прямотой. – Быть может, ты доскажешь ее?
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90
Поиск книг  2500 книг фантастики  4500 книг фэнтези  500 рассказов