А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Но коли твёрдо решили, давайте устроимся где-нибудь в городе, подальше от соглядатаев.
– Ещё чего! – фыркнула Изаура. – По свиданиям мне бегать некогда, я мужняя жена.
Около беседки, словно ниоткуда, возникла сгорбленная фигура садовника Пал Палыча, разговор наш прервался. Но я понимал, что пока она не удовлетворит свой каприз, не оставит в покое. Что подтвердил свирепый, какой-то голодный взгляд, которым Изаура одарила меня, убегая.
Пал Палыч перегнулся через перегородку беседки и на английском языке попросил сигаретку. В который раз я ответил (по-русски, моих знаний английского не хватало, чтобы свободно болтать), что нахожусь в завязке, поэтому не ношу сигарет.
– Да, да, естественно, прошу прощения, – забормотал Пал Палыч, пугливо озираясь. Он явно хотел сказать ещё что-то важное, но не решился, заметив двух охранников с автоматами, совершающих обход территории. Ещё раз извинился неизвестно за что и сгинул в кустах можжевельника.
С некоторыми здешними обитателями, и в первую очередь именно с Пал Палычем, бывшим профессором юрфака, у меня уже сложились приятельские отношения, которыми я очень дорожил. Вживание в незнакомую среду, точнее, выживание в ней, предполагает такого рода контакты. Человеческий фактор, как любил говаривать Горби, подписывая разорительные соглашения с иноземцами. С Пал Палычем мы сошлись на том, что оба испытывали ностальгию по разрушенной великой цивилизации, которую демократы прозвали совковой. Литература, музыка и даже многажды преданная анафеме сталинская архитектура – всё, всё вызывало у нас сопли умиления. Пал Палыч был старше почти вдвое и сперва думал, что я над ним посмеиваюсь, но когда убедился в моей искренности, чуть не прослезился. Сказал с горечью:
– Ох, Виктор, хотел бы я, чтобы мой сын вас послушал.
– А что с ним? – спросил я, заранее угадывая ответ.
– Ничего особенного. Торгует тряпками в бутике, меня считает мастодонтом. Правда, когда Леонид Фомич взял меня садовником, снова зауважал. А мне такое уважение…
– Пал Палыч, а как вы познакомились с Оболдуевым?
– О-о, курьёзный случай, но не могу рассказать. Не мой секрет…
Как все истинные интеллигенты минувшей эпохи, он был пуглив и трепетен, на его лице словно навеки застыло выражение: ох, придут за нами, не сегодня завтра обязательно придут. Повсюду им мерещилась кожаная куртка чекиста или, как нынче, окровавленный нож бандита.
По-доброму отнёсся ко мне и управляющий поместьем Осип Фёдорович Мендельсон. Старательно изображавший чопорного англосакса, на самом деле был он из обрусевших немцев с солидной примесью удалой еврейской крови. Первые дни я его сторонился, полагая не без оснований, что о каждом моём неверном шаге он непременно доложит хозяину, но как-то вечером в каминном зале мы неожиданно разговорились за пинтой горьковатого эля, попахивающего дымком. У нас нашлись общие интересы: и он, и я в своё время отдали дань учению Рериха-Блаватской, потом разочаровались в нём, и сейчас оба тяготели к традиционным христианским ценностям. Меня поразило, когда он небрежно, вроде бы ни к селу ни к городу заметил:
– Вы, Виктор Николаевич, умеете ловко приспосабливаться к собеседнику, меняете типажи, но не утруждайте себя понапрасну. При дворе господина Оболдуева это ни к чему.
– Что вы имеете в виду, Осип Фёдорович? – растерянно спросил я, задетый не столько смыслом фразы, сколько озорной искрой, блеснувшей в чёрных глазах.
– Да уж то, Виктор Николаевич, что как ни силься, судьбу не объедешь на кривой. Господин Оболдуев для всех нас и есть общая судьба.
– Допустим, так. Но с чего вы взяли, что я меняю личины?
– Не смущайтесь, Виктор, это естественно. Кто не умеет приспосабливаться, тот для жизни непригоден. Бракованный материал. В соответствии с законами природы и звери, и рыбы, и растения – все так или иначе маскируют свою истинную сущность. Меняют цвета, запахи, даже размеры… Завёл я речь об этом единственно из дружеского чувства, чтобы вы поняли: здешнее наше положение не требует дополнительных усилий для самосохранения. Напротив. Чем натуральнее будете себя вести, тем скорее заслужите расположение Леонида Фомича.
– Это так важно – заслужить его расположение?
– А как же! – Мендельсон посмотрел на меня так, будто пытался понять, не шучу ли я. – Во первых, он нам платит. Во-вторых, никому я не пожелал бы испытать на себе его гнев. Всегда, разумеется, справедливый, но ужасный.
В таком духе, с затейливым подтекстом протекали наши беседы, даже на отвлечённые темы, допустим, о некоторых христианских догматах, которые мы трактовали по-разному. Осип Фёдорович был непростой человек, мне ни разу не удалось заглянуть в его прошлое, где, вероятно, было много тёмных пятен, если судить по случайным оговоркам. Вдобавок он, конечно, наушничал, но это как бы входило в обязанности управляющего, тут не на что было обижаться. Но погубить меня он не хотел, в этом я был уверен. Захоти – не сомневаюсь, давно сделал бы.
Был ещё человек, с которым мы успели подружиться, – повариха баба Груня. Женщина смурная, чудная, лет около пятидесяти. Весь её облик простой русской бабы противоречил духу помещичьей усадьбы в западном варианте. Незатейливые наряды – цветастый передник, длинные плиссированные юбки, модные сто лет назад жакеты с отложными воротниками, розан в волосах – добавляли несуразицы в её внешность, и я поначалу недоумевал, как она оказалась на кухне у миллионера-англомана. Всё-таки он мог подобрать себе что-нибудь более приличное, выписать повара из Шотландии или, на худой конец, взять грузина или турка. Ларчик, как обычно, просто открывался: баба Груня была поварихой от Бога, как другие бывают прирождёнными художниками или хирургами, умела приготовить любое блюдо, от черепахового супа до рябчиков на вертеле, да так, что гости Леонида Фомича, в основном представители новорусской элиты, пальчики облизывали, стонали от восторга и умоляли уступить кудесницу за любые деньги. Добавлю, и нашёл её Оболдуев не на помойке, а в ресторане «Палац-отеля», где она руководила поварским коллективом аж в тридцать человек. Сманил её оттуда не деньгами, а вольной волюшкой. В «Палац-отеле» баба Груня не прижилась, всегда чувствовала себя не в своей тарелке и помирала от тоски. Оболдуев повязал её крепко, купив ей в ближайшей деревеньке Захаркино деревянный дом с пристройками и с подсобным участком в тридцать соток. И хотя теперь у неё было только два помощника-поварёнка и корячиться приходилось втрое тяжелее, чем в «Палац-отеле», да ещё разрываться между кухней и деревенским домом, баба Груня впервые, как она говорила, почувствовала себя счастливым человеком.
Ко мне баба Груня отнеслась с жалостью, с первого взгляда почему-то решив, что я чахоточный. Мне тоже как-то сразу приглянулось её круглое, покрытое оспинами лицо, обветренное и навеки сожжённое печным жаром. Когда бы я ни заглянул на кухню, меня поджидали горячие пироги и жбан с медовухой. По твёрдому убеждению бабы Груни, именно это сочетание, да ещё с добавлением настойки чеснока с алоэ, способно поднять на ноги самого запущенного страдальца. Ни в какие аптечные лекарства она, естественно, не верила.
Разговаривали мы, как правило, о её незаладившейся личной жизни. Пока я лакомился пирогами и медовухой, баба Груня сидела напротив, подперев пухлый подбородок кулачками, скорбно покачивая головой, туго замотанной алой косынкой с вензелем английского королевского дома. Я задавал наводящий вопрос, баба Груня отвечала сперва неохотно, затем постепенно увлекалась воспоминаниями и с милой, застенчивой улыбкой разматывала заново нить своей постылой бабьей судьбы.
Никогда ей не везло с мужиками, и всё потому, что чересчур им благоволила. Первый муж ей попался хороший, из себя видный, офицер из Мытищинского гарнизона, но оказался таким пьяницей – не приведи Господь. Груня сама тогда жила в Мытищах и только начинала поварскую карьеру, торговала горячими пирожками возле гарнизонной проходной. Там и познакомилась с суженым, но из вооружённых сил его вскоре после свадьбы попёрли. На дворе ещё стояла худая коммунячья пора, сильно пьющих в армии не держали, избавлялись от них. После демобилизации лейтенант Шурик, голубоглазый ангел, взялся керосинить уже всерьёз и буквально за год пропил всё, что смог: холодильник, телевизор, приёмник, своё и женино барахло, налакался с друзьями тормозной жидкости, отлакировал её пивом и в тяжких мучениях, но без особых сожалений покинул земную юдоль. На прощание через стоны и боль успел покаяться перед любимой супругой за то, что поломал ей жизнь, уродившись алкашом. От страшного потрясения у Груни случился выкидыш, да так неудачно, что после не могло быть детей. Второй раз вышла замуж уже за сорок, потеряв всякую надежду. И как-то играючи. Подружка пригласила встречать Новый год в клуб завода «Каучук», где собрались господа разных сословий, от новомодных брокеров до простых инженеров, что по тем временам ещё было возможно. Груня веселилась от души – пила, плясала, орала частушки, – потому что кто на неё позарится, на рябую, толстую и старую. Но всё же нашёлся ухарь, который позарился, да не какой-нибудь проходимец, а владелец бистро «Килиманджаро» на Садовом кольце и пяти палаток на Даниловском рынке. При этом не занюханный руссиянин без зубов, а достопочтенный, всеми уважаемый выходец с Кавказа, с золотой серьгой в ухе. Груня, пьяная и счастливая, уже собиралась домой, когда он присоседился к ней с шампанским в руке и завёл учтивый разговор. С неё хмель и дурь разом слетели, когда прислушалась к тому, что он говорил. Любезный горец признался, что наблюдал за ней весь вечер и пришёл к твёрдому убеждению, что такую женщину он искал всю жизнь. Больше того, он успел навести справки у подруги и узнал, что Груня знатная повариха и вообще привержена к домашнему очагу, хотя и безмозглая руссиянка. Поэтому он с чистой душой предлагает ей руку и сердце, а для скрепления союза дарит вот эти драгоценные серёжки с бирюзовыми камушками… Шёл межеумочный период между пребыванием на троне «лучшего немца» Горби, который уже получил пинка под зад, и окончательным воцарением пьяного Бориски, приведшего с собой несметную рать молодых чикагских реформаторов; независимые, свободолюбивые жители гор ещё только приглядывались, принюхивались к ничейной Москве, готовясь к набегу, и предпочитали жениться на аборигенках, вместо того чтобы брать их в рабыни, как в последующие годы. Груня второй раз за вечер захмелела, но теперь не от вина, а от умиления: никто отродясь не делал ей подарков, если не считать случая, когда первый муж, куражась, прицепил к её кофте погон, а после заставил маршировать мимо него, отдавая честь и выкрикивая: «Слава героям Шипки!»
На другой день Груня уже хозяйничала в бистро «Килиманджаро», со скандалом оставив работу в «Славянском базаре». Но счастье длилось недолго. Не прошло и полугода, когда она прознала, что таких жён, как она, у основательного, предприимчивого горца ещё пяток раскидан по разным губерниям; кроме того, у него две жены в Махачкале, которые считаются законными, потому что он отдал за них богатый калым. Баба Груня ушла от Руслана тихо, безо всякой обиды, унеся с собой светлую память о ночах и днях любви, которыми он её одарил.
– Что же, больше с ним так и не встретились? – сочувственно спрашивал я.
– Как не встретились? Много раз. Вызывал, когда нужда. Гости важные или что… Плов им готовила, разные блюда, но больше ничего такого, хотя Русланчик настаивал, тянулся иногда. Никак не мог поверить, что я ожесточилась. Да и то. Самолюбие у них обострённое, у южан. Дескать, он кто? – абрек, бизнесмен, а какая-то баба-распустёха дала от ворот поворот. Только я в обмане жить не умею. Я и денег за стряпню не брала, это тоже его уязвляло. Убить грозился. Но вскоре его самого прибрали на каком-то ихнем толковище. Исчез без следа. Хотели молебен заказать на помин души, да батюшка запретил. Сказал, за басурмана нельзя, грех. Свечку-то за него всё равно ставлю, когда в церкви бываю. Басурман не собака, верно? Скажу секрет, Витенька: я ведь моего Русланчика до сих пор люблю. Жалко его до слёз. Важный, злой, а сердцем – дитё малое. Всё мечтал, как они Рассею покорят и поставят над ней своего правителя. Как мальчишка, ей-богу. Небось, и не похоронили по-людски.
От воспоминаний на и без того красные щёки бабы Груни наплывал свекольный румянец, в очах загорались зелёные звёзды. Полные груди тяжко вздымались. Если правильно понять, она была очень красивая женщина, слиянная с природой.
Иногда заходила речь о моих делах, я с ней советовался.
– Ну что ты, Грунечка, – говорил я, изрядно глотнув медовухи, – так смотришь, будто я уже умер? Полагаешь, напрасно ввязался в это дело?
– Конечно, миленький, конечно. Чахотку вылечить легче, чем спастись от нашего доброго хозяина.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57
Поиск книг  2500 книг фантастики  4500 книг фэнтези  500 рассказов