А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Он не стал рисковать. Нельзя сказать, чтобы его мать очень сильно на него давила. Даже если бы он женился на Адель как положено, мать все равно бы никогда ее не приняла. Джеймсу казалось, что он не сможет вынести ее неодобрения, ее презрения. Адель послала ей фотографии детей; она ответила вежливым письмом с благодарностью. Вот как далеко зашли их отношения. Он знал, что поначалу Адель это веселило, потом злило, потом она начала его презирать. Она считала, что в его возрасте человек уже не нуждается в одобрении своей матери. Это было нелепо, некрасиво, трусливо. Адель страстно верила в то, что человек должен быть смелым.
— Она красивая женщина, — сказал Льюин.
Джеймс удивился. Не самому чувству, а тому, что Льюин заговорил об этом вслух. Хотя, конечно, за те несколько коротких недель, что они провели здесь, Адель успела подружиться с Льюином, узнала его, расколола скорлупу его одиночества и подозрительности.
— Как ты думаешь, ее надолго положили?
— Врач сказала, что минимум на полгода. Ей прописали курс лечения.
— А потом?
Джеймс покачал головой.
— Она не знает. Она сказала, что через полгода Адель может полностью выздороветь, а может вообще никогда не выздороветь. Она сказала, что порой болезнь длится всего несколько дней. Ударит и исчезнет. А может остаться насовсем.
Шизофрения. Жуткое, ледяное, чужое слово. Что-то, заключенное в кристалл, отчужденное, одинокое, замкнутое. Пустое. Мертвое. Но не до конца мертвое. В симптомах болезни Адель, похоже, ничего необычного не было: ей казалось, что кто-то контролирует ее мысли и действия, она думала, что кто-то пытается до нее добраться. Была уверена, что все вокруг кем-то организовано, спланировано. До голосов дело не дошло, но Адель утверждала, что действует от чьего-то имени и делает то, что от нее хотят: она не сказала, кто именно контролировал ее таким образом. По словам врача, ее речь была беспорядочна. Она путала слова, сказала, что нарочно убила Руфи. Кто-то хотел этого, это было частью эксперимента. Кто? Она ничего не сказала, только улыбнулась. Она сказала, что кто-то забирался в ее картины и менял их, заставлял ее рисовать то, что она не хотела. В них кто-то прятался. Овцы пытались о чем-то ее предостеречь: скоро должно было произойти что-то страшное. Хотя овцы тоже каким-то образом были к этому причастны. Они слышали ее мысли. Она сказала, что одна из овец смеялась над ней.
— Некоторое время ей придется пожить на уколах, пока она не почувствует себя лучше. Но врач сказала, что люди выздоравливают, все не так, как было раньше. Они не дадут болезни зайти слишком далеко. Врач сказала, что много больных выздоровели и вернулись к обычной жизни. Она сказала, что самое важное — не терять надежды.
Джеймс мутным взором рассматривал свой стакан. Надежда. А еще врач рассказала о девяностолетних пациентах, которые проболели всю свою жизнь. Непробиваемые. Застывшие.
Льюин вспомнил, как в первый раз увидел ее — когда закрывал окно в потайной комнате. Ее бледное, напряженное лицо в окне машины, выезжавшей из-за угла. Эдит. Она вернулась.
— Несчастная женщина. Ей, наверное, сейчас жутко тяжело.
Джеймс снова удивился. На этот раз его поразила мысль, пришедшая Льюину в голову. Он сам об этом не подумал. Он вдруг понял, что все время думал только о себе, черт возьми, о неудобствах, возникающих в связи со всем этим, о неудачно выбранном времени, дополнительной нагрузке, которая ляжет на него. Он возненавидел себя.
— На «Титанике» было всего четыре тысячи, — послышался все тот же голос. Джеймс поднял глаза и неожиданно для себя громко рассмеялся.
* * *
— Но как может Иисус меня любить, если мы с ним даже не знакомы? — настойчиво выведывал Сэм.
— Он всех любит, всех, кто был, и всех, кто будет, — говорила Дилайс, наклонившись к нему.
— Даже плохих?
— Их он тоже любит, это они его не любят.
— О, — нахмурился Сэм.
Такого он еще не слышал.
* * *
— Значит, ты никогда не был женат, Льюин? — спросил Джеймс, нарушая тишину.
— Я? Нет.
— Не удалось найти ту самую женщину?
— Не знаю. Времени, наверное, не было.
Он повернулся, услышав очередной вопль в дальнем конце бара. "Конфуций сказал: «Кто сует свой хрен в огонь — тот отличный ебарь».
— Ну, неправда. Просто я никогда об этом не думал. А сейчас уже поздновато. Да и не так уж просто найти женщину, которая согласилась бы здесь жить, это ведь не жизнь. Для меня все по-другому, потому что я здесь родился. Я больше ничем в жизни не занимался, кроме армии.
— Ты служил в армии?
— Да. Очень давно.
— Тебе нравилось?
— Нравилось? — Он вспомнил отвратительную пищу, отсутствие свободы и личной жизни, бесконечную канитель чисток и муштры. — Я мечтал об этом с детства. Больше ничем не хотел заниматься. Но мне пришлось уволиться — из-за отца и всего остального. Так все и кончилось. С тех пор не возвращался. Думаю, что буду жить здесь всегда. Я не против. Мне неплохо.
"Конфуций сказал: «Кто сует свой хрен в бисквит — тот ебет как крекер».
Льюин вздохнул.
— Ну, еще по одной — и лучше нам пойти. Думаю, что мы еще успеем погулять возле утеса. Там очень красиво ночью.
* * *
Сэм лежал в постели, тщательно все обдумывая. Иисус умер, потому что все люди были очень плохими. Он не был в этом виноват, но взял всю вину на себя. А потом он снова ожил. Он был по-настоящему мертвым, а потом стал по-настоящему живым. Значит, вот как все было. Иисус сделал так, что воскрес один старик. А потом то же самое делал один человек, которого звали Илия, и он был пророк. Похоже, что раньше это происходило постоянно. А еще Дилайс сказала, что когда-нибудь все вернутся, все-все, кто уже умер. «Даже Руфи?» — спросил он. Да, даже Руфи. Но не прямо сейчас, хотя все это может случиться достаточно скоро. Хорошие люди отправятся в рай, а плохие — в ад. Все очень просто. Иисус может так делать, потому что он еще и Бог, а Бог может делать все, что ему вздумается. Дилайс не была уверена насчет Элвиса, но она сказала, что он хорошая собака, поэтому скорее всего отправится в рай и будет жить вечно. «Элвис — хорошая собака?» — задумался Сэм. Он никогда не кусается и не слишком лает. Наверное, этого хватит.
Дилайс дала ему Библию, толстую маленькую книгу с крошечными буквами. Там обо всем этом и говорилось, и все это было чистой правдой, потому что так сказал Бог. Бог никогда не врет. Страницы в книге шуршали, а некоторые слова были написаны неправильно, но это просто потому, что книга была написана еще до того, как люди научились правильно писать. Дилайс сказала, что он должен ее прочитать, хотя бы некоторые кусочки, а если что-то будет непонятно, он может спросить у нее. Дилайс ему нравилась, она была добрая. Она сказала, что теперь они будут видеться чаще, потому что мама в больнице. Но она не заболела, она просто расстроилась, ей нужно было уехать и отдохнуть. Она устала. Сэм был уверен, что ему рассказывают не все и что отец понял, что мама ведет себя глупо, и это надо было как-то остановить. Она слишком далеко зашла. Но он думал, что какое-то время сможет обойтись без нее.
* * *
Дэйву все это не нравилось.
Конечно, нельзя растить мальчика, вообще ничего ему не объясняя. О чем думали учителя? Если бы он ходил в школу, этого бы никогда не случилось. Там бы ему пришлось слушать это каждый день, пока не затошнит. Дэйв и сам уверовал, только когда ему исполнилось шестнадцать. Он помнил, как сидел в пустой холодной часовне; священник оборвал фразу и посмотрел прямо на него, и тут вдруг он неожиданно почувствовал это: оно пробежало по всему его телу. Он понял, что это правда. На мгновение он забыл, что у него болит задница от бесконечного сидения на деревянной скамейке, что женщина, сидевшая в двух рядах от него, клюет носом, что ему хочется в туалет: по всему телу разлилось мягкие тепло, в голове что-то загудело. Это правда! Это действительно правда! Он спасен!
Это мгновение миновало; с тех пор вера вспыхивала и гасла, как неисправная лампа, но он старался не забывать тот миг тепла, радости и совершенного счастья.
Но (и тут его взгляды расходились со взглядами Дилайс, часто и не всегда мирно) он понимал, что существуют люди, для которых это не было правдой. Ошибались ли они? Дилайс, конечно, сказала бы, что да, но Дэйв не был убежден в этом до конца. Он отказывался верить, что Бог не может увидеть хорошее в тех, кто о нем не знал. Ведь Иисус умер за всех, разве нет? Дэйва раздражала большая часть Ветхого Завета, в глубине души она очень ему не нравилась. Например, любимец Дилайс Илия, который устроил соревнование жрецов, чтобы узнать, чей Бог может сжечь жертвенного быка, даже если его погрузить в воду. Ваал (что неудивительно) проиграл, и тогда Илия приказал казнить жрецов. Четыреста пятьдесят человек. И это было сделано. Разве не могут люди быть другими, но тем не менее хорошими?
И разве родители Сэма, какими бы невежественными или заблудшими они ни были (или даже сумасшедшими, в случае с Адель), не имели права поступать так, как считали нужным? Сэм найдет Бога в свое время и по-своему.
— Это наш долг, Дэвид, — твердо сказала Дилайс. — Мы не можем просто так предать его вечным мукам. Это страшный, смертный грех.
Грех. Вечные муки. Дэйв скрипел зубами и молчал. Что это за Бог такой, если он может предать маленького мальчика вечным мукам только за то, что тот не читал Библии? Такого Бога он и знать не хотел. Конечно, это был не тот Бог, чье дыхание он ощутил в тот далекий туманный день в часовне. Но Дилайс все будет делать по-своему. Как всегда. Возможно, она права.
* * *
Под слишком ярким светом Адель лежала абсолютно спокойно, а сестра делала ей инъекцию яда. В конце концов яд сделает Адель настолько слабой, что она сможет вернуться. У нее в комнате был телевизор, но там показывали одну белиберду. Это все не настоящее. Сестра очень добрая, но если она действительно добрая, то зачем она отравляет людей? Видимо, кто-то заставляет ее это делать, решила Адель и улыбнулась сестре.
— Все в порядке? — спросила она нежным печальным голосом.
Кто-то крикнул из коридора:
— Эй! Что за херня с этим долбаным автоматом?
Адель подумала: он говорит обо мне, он считает, что я плохо работаю. Значит, они все это знают? Наверняка. Она стала автоматом, и все это знают.
— Это не я, — сказала она, — я никогда ничего такого не делала.
Сестра улыбнулась и погладила ее по лбу. Адель показалось, что она заслужила более подробное объяснение.
— Понимаете, это скорее металло-кулачная проблема, — сказала она и замолчала, потому что ее голос прозвучал слишком громко, и в любом случае сестра прекрасно слышала ее мысли. Сестра ушла, пообещав скоро вернуться.
— Постарайтесь расслабиться, дорогая. Выключить телевизор?
Адель отвернулась. Сестра, конечно, не виновата, но она такая же плохая, как и все остальные. Телевизор! Лампа гудела: она, наверное, взорвется в любую секунду и засыплет ее стеклом. Она натянула простыню на голову, но это совершенно не мешало ей видеть. Даже с закрытыми глазами.
* * *
Какое красивое небо!
Джеймс и Льюин бок о бок лежали на спине на заиндевевшей траве. В обе стороны по утесу убегала тропинка, оставляя их на небольшом выступе.
Это Льюин предложил полежать, когда они возвращались из Фишгарда. На поле лежали коровы; увидев Льюина и Джеймса, они встали, как встают благовоспитанные школьники, когда в класс входит учитель. Они уставились на мужчин, ничуть не испуганные, как будто бы они их здесь ждали; огромные, крепкие, теплые бока вздымались и опускались — коровы вдыхали морозный воздух и превращали его в пар.
— Если пойти в поле, где пасутся коровы, и лечь, знаешь, что они будут делать? — спросил Льюин. — Они немного постоят, посмотрят, а потом подойдут поближе. Они делают это очень медленно. А тебе нужно притвориться мертвым. В конце концов они соберутся вокруг. Ты будешь лежать в центре круга из коров. И тут они начнут на тебя дышать: я думаю, чтобы тебя согреть. Хорошие твари коровы. У них очень приятное дыхание, приятное, теплое, нежное.
Далеко внизу с грохотом билось море, глухими ударами сотрясая скалы так, что можно было почти почувствовать вибрацию. Над ними сиял тоненький ломтик луны, похожий на ноготок. Джеймс подумал: если бы Дель была здесь, она бы загадала желание. Она на все подряд загадывала желания: на свечи в именинном торте, на Новый год или когда они говорили одновременно одно и то же; иногда она просто закрывала глаза, скрещивала пальцы и загадывала какое-то желание вообще безо всякого повода, и ее лицо кривилось от напряжения. Счастливые камушки. Счастливые фотографии. Он никогда не знал, чего она так страстно желала, но догадывался, что это имело отношение к нему и Сэму. И к Руфи, конечно, до несчастного случая. Он вдруг подумал: а она перестала загадывать желания для Руфи или все так и продолжала?
Рай. Там, за звездами, где все обретут вечное счастье. Это туда ушла Руфи? Или она просто исчезла полностью, совершенно, не оставив ни следа, только дымок из трубы крематория?
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37
Поиск книг  2500 книг фантастики  4500 книг фэнтези  500 рассказов