А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


— Кто ты такой? — Слова, лишенные каких-либо прикрас, с трудом сходили с ее губ. — Ты мужчина?
Он поднял голову и откинул назад несколько тонких прядей черных волос. В его глазах было что-то, заставившее все у нее внутри сжаться, как будто у него была сила Бога — войти в ее глаза, обыскать душу и, взвесив ее, узнать, куда эту душу отправить — может быть, в ад?
— Я бы сказал, что я мужчина, — ответил он, — и если я не разделил блудницу этой скадры с остальными, это никак не делает меня не мужчиной.
— Да как ты смеешь так меня называть! — вскричала Бекка. Ее рука взвилась и, прежде чем она успела удержать эту руку, хлестко ударила Гилбера Ливи по лицу.
Червь в восторге вопил:
«Еще! Дай ему еще!»
Багровый свет углей вспыхнул и бешенством застлал ей глаза.
Слишком поздно тот беспомощный призрак, что был послушным ребенком Хэтти, увидел ножи на поясе Гилбера.
«Дай ему еще! Что ты теряешь? Все они пользовались тобой по очереди, тобой, которая хотела лишь его одного, — шипел Червь. — Все равно никому нет дела, убьет он тебя или нет! Да стукни ты его еще разок хорошенько! Еще! Набирай очки! Он все равно может убить тебя только один раз!»
Доведенная до белого каления, Бекка занесла руку для еще одного удара. Но Гилбер оказался быстрее. Всякая мягкость исчезла из его глаз, когда он схватил ее за запястье. Бекка пыталась вырваться, но он противопоставил этим попыткам свою силу, прижав ее к себе обеими руками. Бекке показалось, что Червь подмигнул ей, когда она почувствовала знакомое шевеление плоти у своего бедра.
Потом Гилбер сказал:
— Мне очень жаль. У меня не было права называть тебя так. Я знаю, ваши обычаи отличны от наших. Мне стыдно. — Он отпустил ее и встал. — Ты была в своем праве, ударив меня.
Она сидела, глядя, как он складывает влажную тряпку, как использует оставшуюся воду, чтобы сделать себе компресс на пламенеющую щеку. Голос Бекки был не громче шепота:
— Блудницы делают за деньги то, что порядочная женщина делает из благодарности. Они живут богохульством.
Сама она никогда не видала блудниц, никогда не была с ними знакома, но разговоры-то шли… Мужчины Праведного Пути обменивались такими историями, причем глаза их горели похотью. Слова Бекки прозвучали своего рода извинением, но были ложью даже для ушей, радостно готовых принять их за правду.
— Я знаю. — Его глаза все еще просили извинения, хотя губы уже дружелюбно улыбались. — Это часть твоей веры, да? До того, как я покинул дом, мой отец велел мне держать ум открытым, а нрав — под замком. У других народов обычаи могут отличаться от наших, сказал он, хоть я и не могу в деталях сказать — в чем именно. Конечно, нам приходилось слышать рассказы старых путешественников, но это такие давние времена, что… Но вообще-то он надеялся, очень надеялся, что я кое-что узнаю, прежде чем разозлю кого-нибудь так, что меня укокошат. — Гилбер отложил тряпку и осторожно потрогал щеку. — Ого! Был бы у тебя под рукой камень, ты бы тут же доказала правоту моего отца. — Он подмигнул Бекке. — Надеюсь, в девчушке есть хоть частица твоей жизненной силы, мисси.
Тот прежний холод, что вошел в нее еще в недрах Поминального холма, струйкой потек по спине.
— Почему ты сказал так? Ты ж говорил, что она спит?
Он встал, помог ей подняться и стряхнул сухие иглы с ее волос.
— Иди за мной.
Она проследовала за ним к лагерному костру, неся влажную тряпку и миску с водой; сам Гилбер в обеих руках держал уже умирающие светильники, освещая ими дорогу. Все спали, кроме дежурившего Сарджи; не было видно и Лу, который, вероятно, притаился в кустах. Гилбер уверенно вел Бекку меж спящих мужчин, молчанием показывая, что женщине не следует ничем нарушать их покой.
Шифра лежала в подобии гнездышка, сооруженного из ветвей, собранных Гилбером, укрытая одеялом. Он поставил один из светильников у нее в головах, второй — в ногах, что заставило сердце Бекки тревожно забиться. Они встали на колени по обеим сторонам спящего ребенка.
«Совсем как на картинке в старой книге, где изображены волхвы, посетившие Младенца Богоматери, — подумала Бекка. — Только наше посещение куда печальнее. Господи, как же я боюсь!» В колеблющемся свете головешки лицо Шифры казалось белым, как лицо мертвеца, а еле заметное дыхание спящей не могло рассеять эту страшную иллюзию.
— Смотри, — сказал Гилбер, откидывая загнувшийся угол одеяла, прикрывавший ножку Шифры.
Бекка с трудом заглушила крик, рванувшийся наружу из самых глубин ее сердца, и поднесла к губам еще пахнущие спермой пальцы. То кисло-жгучее ощущение во рту, которое у нее бывало и раньше, не шло ни в какое сравнение с нынешним. Изъеденная нога распухла и побагровела. Мясо вокруг укусов при свете огня выглядело совсем черным.
— Даже порошкам, принесенным с гор, такое вылечить не под силу, — сказал Гилбер; он говорил очень просто, не стараясь облегчить страдание девушки.
— Город! — вскричала Бекка, схватив его за руку. Ей казалось, что ее ноги уже бегут, стараясь сравняться по скорости с биением сердца. Торопись! Торопись! Этот вопль, звучавший где-то в глубине ее существа, был пронзителен и неистов. — Мне надо бежать, мне надо бежать отсюда, как только рассветет достаточно, чтобы видеть дорогу! Я должна добраться до города и разыскать там своего брата. Он достанет ей лекарство! В городе можно вылечить все! — Ее пальцы сжимались, они впивались в руку Гилбера, пока не ощутили под собой кость. Ей было необходимо передать плоти Гилбера всю глубину своего ужаса.
Он не шевельнулся, даже выражение печали на окаменевшем лице и то не изменилось.
— Слишком поздно, — сказал он. — Я не знаю, о каком городе ты говоришь, я даже не уверен, что знаю, сколько их там всего, если ты выйдешь на прибрежную дорогу. Карты, которые я достал, относятся лишь к небольшому участку, патрулировать который город поручил этой скадре. Но какой дорогой до тех краев ни иди, они еще далеко. Девочка все равно не доживет.
Бекка отпустила его руку. Она разом потеряла все надежды, поняв, что в его голосе и в самих словах нет ни капли лжи. В них была лишь истина, истина, открытая его глазам. Эта истина была остра, ею можно было кромсать живое сердце, чтобы приложить кровоточащие куски к изуродованной ножке Шифры. Бекка сжалась в комок, так что лоб уперся прямо в колени. Она втянула воздух длинным раздирающим горло глотком, потому что не осмелилась нарушить тишину окрестностей своими женскими воплями и слезами.
22
— Что легче, — спросил Искуситель, — знать, что действительно принадлежит тебе или что справедливо?

— Мисси! — Это слово прозвучало как приказ — четко и определенно, хотя он произнес его почти шепотом. — Мисси, просыпайтесь. Идем. Мы и так опаздываем.
Бекка кулачками стерла с глаз сон, а с лица пятна грязи, приставшие к дорожкам слез. Она сама не могла бы сказать — проснулась она или вообще не засыпала. Она не помнила той минуты, когда, изнуренная беззвучным плачем, погрузилась в глубокий сон без сновидений. Над лагерем висела тишина. Ее место — рядом с Шифрой — находилось в некотором отдалении от других.
«Место женщины, — прошипел Червь, — чтобы можно было притвориться, будто тебя тут вообще нет… до тех пор, пока ты им не понадобишься опять».
Да, это так. Мол и его скадра — и те, что имели имена, и те, что их не имели, — ухитрялись устраиваться так, что женщины и были частью их лагеря, и в то же время не были связаны с его обыденной жизнью. Их верные друг другу сердца способны на предательство. На случай внезапного нападения врага мужчины располагались так, чтоб вскочить и оказать поддержку друг другу. И только уж потом они, возможно, подумали бы о ней с Шифрой.
Потому-то ее и устроили на открытой лужайке — тени и лес лежали у нее за спиной. Часовой — тот долговязый парнишка Сарджи — явно пребывал в состоянии сильного напряжения: боялся на шаг отойти от своего поста и вообще проявить самостоятельность — например, выйти за расчищенный периметр лагеря.
Глупо. Мысли Бекки были смутны, но почему-то она сохраняла уверенность в их правоте. Если кто-нибудь нападет на них из лесу, то все сразу же…
— Мисси, скорее! — Настойчивый хрипловатый шепот доносился из зарослей, и на мгновение в кустах мелькнуло лицо Гилбера Ливи, еще более измазанное грязью и зеленью лишайника, чем ее собственное.
А затем она поняла, что он держит на сгибе руки, что барахтается и пытается вырваться оттуда. Она хотела закричать, но сдержала пронзительный вопль потери, ибо не по силам ей было одновременно кричать и, вскочив на ноги, стремительно бежать вслед за Гилбером.
Перед глазами мелькала дерюжка, в которую была завернута Шифра, это было знамя, манившее ее, заставлявшее лететь вперед, в какую-то никому не известную даль. Лес поглотил их — всех троих. Какой-то уголок сознания Бекки все еще удерживал контакт с призраком Хэтти, и тот требовал, чтобы она кричала, будила людей Мола, наводила их на след Гилбера Ливи. Но с призраком Хэтти была связана память о смерти и предательстве, так что она не могла прислушиваться к его словам с другим чувством, кроме ненависти. Она и в одиночку справится с этим гнусным похитителем детей!
А тот летел сквозь лес быстро, как ветер, бесшумно, как сумрак. Тяжелый камень в груди у Бекки раскалился докрасна, когда она поняла, что Гилбер родился в лесах точно так, как она — на хуторе, и что лесные запахи, лесные тени — неотъемлемая часть его души и тела, его крови и плоти. В любую минуту, когда он захочет, он скроется от нее, может быть, даже превратится в дерево и заберет с собой и ребенка — ему это проще простого. Гилбер все время держался так, чтобы она видела, как он мелькает где-то впереди, чтобы могла следовать за ним, но знала при этом, что все способно мгновенно измениться, что его присутствие — дар, который может быть и отнят в любую секунду; это-то ее и пугало сильнее всего.
Только тогда она перестала думать о нем и о себе как о добыче и охотнике. Хочешь не хочешь, а он был главным, тогда как она — чем-то зависимым, способным лишь выполнять отданные приказы. Что-то колкое и горькое, как желчь, обожгло ее горло. Проклятый и отнюдь не по-женски воспитанный Червь вопил в приступе багрового бешенства, уже почти ничего не соображая. Эта гнусная лесная тварь украла у нее не только сестру. Одновременно он украл у нее даже право расспросить его, право выбора, право на что-то, помимо беспрекословного повиновения. Он был таким же, как хуторяне, как альф. И незачем было ей бежать из Праведного Пути. Эта мысль все перевернула в Бекке, слив все чувства в одно — чувство бессильного гнева.
К тому времени, когда Гилбер замедлил свой летящий, пожирающий пространство бег, они уже были далеко от лагеря, а Бекка задыхалась и обессилела. Ей даже во сне не могло пригрезиться, что на свете может быть столько живых деревьев, но в том месте, где Гилбер Ливи решил обождать ее, не было ничего, кроме деревьев, затемнявших даже солнечный свет. Она оперлась, чтобы не упасть, на шершавый ствол и с ненавистью уставилась на Гилбера, стоявшего перед ней с мешком на спине, ружьем за плечом и с девочкой на руках. Бекка старалась проникнуть взглядом в самую глубину ненавистного ей сердца.
Серебристый, какой-то ненастоящий свет сочился сквозь сито деревьев, зажигая хороводы пылинок. Там — в другом мире — уже наступал рассвет. В Праведном Пути уже все проснулись, мужчины уже вышли на поля, женщины разбежались по своим делам, дети, которым посчастливилось остаться в живых, шмыгали подобно мышкам, чтоб принести воду, мчались сломя голову по поручениям женщин. А может, детей вообще не осталось? Неужели там снова воцарился террор, на этот раз вызванный самой Беккой?
Того, что она сделала с Адонайей…
«С радостью, с радостью сделала!» — пел Червь…
…достаточно для того, чтобы спровоцировать кого-нибудь из приспешников этого мерзавца вырвать власть из рук нового альфа, невзирая на всякие там перемирия и обычаи. Слепой альф — это не альф. И даже если обычай требует, чтобы после переворота наступало время безопасности, то разве это имеет значение? Адонайя — далеко не единственный человек, которому хватает хитрости, чтобы обойти или даже поломать обычай ради собственной выгоды. Обычай гласит, что Адонайя может жить, но вполне вероятно, что он давно мертв, на его месте сидит новый альф, а дети… Ни один еще альф не отбирал хутор у другого без крови, которая должна была запечатлеть это событие навечно в памяти поколений. Кровь была нужна альфу, чтобы войти в историю, стать неотъемлемой реальностью мира.
Бекка услыхала, как из ее глотки вырвался бессловесный вопль — хриплый крик отвращения и осознанной вины, в котором она с трудом узнала собственный голос. Слишком многим поступилась она ради того младенца, которого держал в своих лапах этот лесовик. Слишком велики потери, а теперь еще и жизнь самой Шифры висела на волоске, чтобы можно было бездействовать.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66
Поиск книг  2500 книг фантастики  4500 книг фэнтези  500 рассказов