А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


— Куда спешим, сынок?
21

* * *
Стоит мне вспомнить возвращение на родину из Вьетнама, как я тут же вспоминаю и Брюса Бержерона, моего ученика в Таркингтоне. Я о нем уже говорил. Он поступил в кордебалет «Карнавал на Льду», как только получил свидетельство об окончании Курса Гуманитарных и Естественных наук, и его убили в Дюбеке. Отец его был Президентом Федерации Охраны Природы.
Когда Брюс учился у меня слушать музыку, я поставил запись увертюры «1812 год» Чайковского. Я объяснил классу, что увертюра написана по поводу действительных событий, а именно — поражения Наполеона в России. Я предложил ученикам вспомнить какое-нибудь значительное событие в своей жизни и подумать, какая музыка могла бы это наилучшим образом выразить. Я им дал неделю на размышление. Мне хотелось, чтобы у них в голове, как в скороварке, мозги хорошенько пропитались музыкой.
Событие, которое вспомнил Брюс Бержерон и которое он превращал в музыку в своей голове, случилось, когда ему было лет 6. Он застрял в лифте между этажами вместе со своей нянькой-гаитянкой, в Универсаме Блумингдейла, по дороге на дешевую распродажу постельного белья перед Рождеством. Вообщето они шли в Американский Музей Естественной Истории, но нянька, не спросившись у хозяев, решила сначала послать дешевое белье своим родичам, на Гаити.
Лифт застрял как раз под этажом, где шла рождественская распродажа. Лифтера не было. Кабина была набита битком. Когда все поняли, что лифт застрял всерьез и надолго, кто-то нажал на кнопку тревоги, и пассажиры слышали, как звонок заверещал далеко внизу. Брюс сказал,' что тогда он в первый раз попал в переделку, из которой взрослые не смогли сразу же найти выхода.
* * *
В лифте было переговорное устройство, и из него послышался голос женщины — она просила всех сохранять спокойствие. Брюс запомнил то, что она особенно подчеркнула: никто не должен пытаться выбраться через откидной люк в потолке. Если кто-то на это решится, Блумингтон снимает с себя всякую ответственность за его или ее дальнейшую судьбу.
Время шло. Время тянулось. Маленькому Брюсу казалось, что они просидели в западне лет 100. А прошло, наверное, не больше 20 минут.
Маленький Брюс думал, что стал участником величайшего события в истории Америки. Он вообразил, что не только его родители, но и сам Президент Соединенных Штатов следит за событиями по телевизору. Когда их спасут, думал он, его встретят ликующие толпы с оркестром.
Маленький Брюс ждал банкета и медали за храбрость, за то, что он не поддался панике и не стал хныкать, что хочет в туалет.
* * *
Лифт внезапно дернулся вверх, остановился. Потом подскочил на метр, как от толчка. Двери разъехались, открывая мирную картину распродажи белья и лица покупателей, ожидавших лифта, даже не подозревая, что с ним случилось.
Они ждали, пока пассажиры выйдут, чтобы поскорее занять их место.
Их не встретил ни один представитель администрации, который рассыпался бы в извинениях, спрашивая, все ли обошлось. Все действия, относившиеся к освобождению застрявших в лифте, происходили где-то очень далеко — там, где был мотор, там, где был сигнал тревоги, там, где была женщина, которая уговаривала их не поддаваться панике и не вылезать в люк на потолке.
Вот так.
* * *
Нянюшка купила белье, и они с маленьким Брюсом пошли в Американский Музей Естественной Истории. Няня заставила его дать слово, что он никогда не скажет родителям про то, что они побывали и в Блумингдейле, — и он ее не выдал.
Он им до сих пор не сказал, что проговорился на занятиях по Слушанию Музыки.
— Знаешь, что ты описал лучше всего? — спросил я Брюса.
— Нет, — сказал он.
— Как себя чувствует человек, вернувшийся на родину с войны во Вьетнаме — сказал я.
22

* * *
Я читаю про 2 мировую войну. Все поголовно, в тылу и на фронте, даже маленькие дети, гордились тем, что принимают в ней участие. Судя по всему, людям казалось, что вообще невозможно было не принимать в ней участие, даже если ты просто жил в то время. Да, гибель или страдания солдат, и моряков, и морских пехотинцев касались, хотя бы немного, всех и каждого.
А вот война во Вьетнаме касается исключительно тех, кто там сражался. Похоже, что больше никому нет до нее никакого дела. Все остальные остались чисты, как свежевыпавший снег. Это мы, только мы, дураки, замарались, участвуя в грязной войне. Мы потерпели поражение — что ж, так нам и надо, за то, что мы ввязались в эту войну. В тот вечер, когда я временно взбесился в Китайском ресторане на Гарвардской площади, все были в восторге друг от друга, только не от меня.
* * *
Перед тем как я взорвался, старый друг Милдред из Перу, что в Индиане, разглагольствовал, как будто мы с ним не имеем ничего общего; можно было подумать, что я педикюрщик или подрядчик на стройке, а не человек, который рисковал жизнью, жертвовал здравым смыслом и честью ради него.
Как оказалось, сам он занимался ликвидацией медицинских отходов в Индианаполисе. Приятное дельце, особенно если слушаешь о нем в Китайском ресторане, где все бодро цепляют палочками для еды какие-то несусветности.
Он говорил, что его ежедневные проблемы связаны с эстетикой не меньше, чем с токсичностью. Это его собственные слова — «эстетика» и «токсичность».
Он сказал:
— Никому не придется по вкусу, если он увидит в мусорном баке или на свалке палец, или ногу, или что-либо подобное, хотя для здоровья это не опаснее, чем обглоданные ребрышки от жареной грудинки.
Он спросил меня, не хочу ли я отведать чего-нибудь, что стоит на столике у него и его жены, — они заказали слишком много.
— Нет, благодарю вас, сэр, — сказал я.
— Да ведь рассказывать все это вам — все равно что возить уголь в Ньюкасл, — сказал он.
— Как? — сказал я. Я пытался его не слушать, и уставился, чтобы отвлечься, в самую неподходящую точку — в лицо моей тещи. Ведь эта будущая жертва безумия, которой некуда податься, станет постоянной спутницей нашей жизни. Это было яснее ясного.
— Ну — вы же побывали на войне, — сказал он. По его тону было понятно, что он считал войну моим личным делом, его она не касалась. — Я хочу сказать, что вашему брату пришлосьтаки повозиться с разными отбросами.
Тут паренек как раз и погладил меня против шерсти. Мой мозг взорвался, как канистра с нитроглицерином.
* * *
Мой адвокат, который сильно приободрился, увидев мои 2 списка и узнав, что я никогда не занимался рукоблудием и любил наводить чистоту в доме, спросил меня вчера, почему я никогда не бранюсь. Когда он пришел, я мыл окна тут, в библиотеке, добровольно, без приказа.
Я ему рассказал, что мой дедушка с материнской стороны считал, что непристойности и богохульство как бы дают другим людям право пропускать мимо ушей то, что им говорят.
Я рассказал ему старую притчу, которую мне поведал Дедушка Уиллс, — про город, где в полдень ежедневно палили из пушки. Как-то раз пушкарю стало худо, и он настолько ослаб в последнюю минуту, что не смог выстрелить из пушки.
Так что в полдень пушка молчала.
Все население города света не взвидело, когда солнце достигло зенита. Люди в тревоге спрашивали друг друга:
— Так-перетак! Что стряслось?
Мой адвокат полюбопытствовал, какое это имеет отношение к тому, что я отказался от сквернословия.
Я ответил, что в наше время сплошного сквернословия «так-перетак» может ударить по мозгам не хуже пушечного выстрела.
* * *
Там, на Гарвардской площади, в далеком 1975 году, Сэм Уэйкфилд снова стал кормчим моей судьбы. Он велел мне оставаться на боковой дорожке, где я чувствовал себя в безопасности. Я дрожал как лист. Мне хотелось лаять по-собачьи.
Он пошел в ресторан, как-то ухитрился всех успокоить и предложил оплатить весь причиненный ущерб из своего кармана, прямо на месте. У него была очень богатая жена, Андреа, которая стала Деканом Женского отделения после того, как он покончил с собой. Андреа умерла за 2 года до массового побега из тюрьмы, поэтому она не зарыта рядом с остальными, возле конюшни, куда достигает тень Мушкет-горы на закате.
Она похоронена рядом со своим мужем в Брин Мор, штат Пенсильвания. Но ледник и их 2-их сметет в Западную Виргинию или в Мэриленд. Bon voyage!
* * *
Андреа Уэйкфилд была 2м человеком, с которым я говорил после того, как меня выгнали из Таркингтона. Первым был Дэмон Стерн. Я снова рассказываю про 1991 год. Все остальные ели омаров. Андреа подошла ко мне после того, как повстречалась со Стерном на Главной аллее.
— Я думала, ты в Павильоне, ешь омара, — сказала она.
— Аппетита нет, — сказал я.
— Просто невыносимо, что их варят живьем, — сказала она. — Знаешь, что мне только что сказал Дэмон Стерн?
— Уверен — что-то интересное, — сказал я.
— Во времена Генриха восьмого, — сказала она, — в Англии фальшивомонетчиков варили живьем.
— Хлеба и зрелищ, — сказал я. — Их варили живьем при всем народе?
— Он не сказал, — ответила она. — А ты что тут делаешь?
— Греюсь на солнышке, — сказал я.
Она поверила мне на слово. Села рядышком. Она уже нарядилась в академическую мантию для парада выпускников. По этому наряду было сразу видно, что она окончила Сорбонну, в Париже, во Франции. В дополнение к обязанностям Декана — ей в основном приходилось разбираться с нежелательными беременностями или наркоманией — она еще преподавала Французский, Итальянский и Живопись. Она родилась в настоящей старинной, аристократической семье, в Филадельфии, ее семья дала цивилизованному миру замечательное количество просветителей, адвокатов, врачей, художников. Вполне возможно, что она и вправду была тем, чем воображали себя Джейсон Уайлдер и некоторые Попечители Таркингтона, — венцом творения, вершиной эволюции на нашей планете.
Она была намного умнее своего мужа.
Я все время собирался спросить у нее, как получилось, что квакерша вышла замуж за профессионального военного, но так и не спросил.
Теперь уже поздно.
* * *
Андреа была лучшей фигуристкой среди преподавателей, хотя ей тогда было около 60, она была на 10 лет старше меня. Мне кажется, что фигурное катание, если бы Андреа Уэйкфилд нашла подходящего партнера, заменило бы ей всю эротику, какая ей была нужна. Генерал Уэйкфилд на коньках стоять не мог. Лучшим партнером в Таркингтоне, наверно, был для нее Брюс Бержерон — мальчуган, который застрял в лифте в Блумингдейле, ставший юн— цом, которого не принимали ни в один колледж, кроме Таркингтона, ставший мужчиной, который поступил в кордебалет айс-ревю, а потом был убит кемто, кто ненавидел гомосексуалистов, а может, любил одного из них слишком сильно.
У меня с Андреа никогда не было романа. Она была слишком удовлетворена жизнью, да и старше, чем нужно.
* * *
— Я хочу, чтобы ты знал: я считаю, что ты — Святой, — сказала она.
— Почему?
— Ты так добр к своей жене и теще.
— Это полегче того, что я сделал для Президента, и Генералов, и Генри Киссинджера, — сказал я.
— Но это ты делаешь добровольно, — сказала она.
— Как и тогда, — сказал я. — Я был натуральным ура-патриотом.
* * *
— Как подумаешь, сколько мужчин в наше время расторгают брак из-за малейшего разногласия или дискомфорта, — сказала она, — то ты — настоящий Святой, по-моему.
— Знаете, они не хотели сюда переезжать, — сказал я. — Им очень нравилось в Балтиморе, и Маргарет собиралась стать физиотерапевтом.
— Но они заболели не потому, что приехали в эту долину, правда? — сказала Андреа. — Долина не виновата. Мой муж тоже не из-за нее заболел.
— Нет, в их болезни виноваты часы, — сказал я. — Они все равно пробили бы полночь для обеих, где бы это их ни застало.
— Вот и про Сэма я думаю так же, — сказала она. — Не могу почувствовать себя виноватой.
— И не надо, — сказал я.
— Когда он вышел в отставку и примкнул к движению Борцов за мир, — сказала она, — мне кажется, он хотел остановить часы. Не вышло.
— Плохо без него, — сказал я.
— Не позволяй войне убить тебя, как его, — сказала она.
— Можете не беспокоиться, — сказал я.
* * *
— Деньги так и не нашлись? — сказала она. Она спрашивала про деньги, которые Милдред выручила за дом в Балтиморе. Тогда Милдред еще была в своем уме и вложила деньги в Сципионское отделение Первого Национального банка, в Рочестере. Но потом она забрала все наличными, после того, как банк купил султан Бруней, а мне и Маргарет ни слова не сказала. Потом она их куда-то спрятала, а куда — не помнит.
— Я о них даже не думаю, — сказал я. — Вероятнее всего, их уже кто— нибудь нашел. Может, ребятишки. Может, кто-то из прислуги. Но тот, кто нашел, с ними не прибежит.
Речь шла о 45 000 долларов, с мелочью.
— Знаю, что надо бы пожалеть, — сказал я. — Только вот ни фига мне не жалко.
— Это война тебя таким сделала, — сказала она.
— Кто знает? — сказал я.
* * *
Мы сидели на солнышке и болтали, как вдруг внизу, в долине, взревел мотор мощного мотоцикла, где-то возле кафе «Черный Кот». Потом зарычал другой, третий.
— Адские Ангелы? — сказала она. — Неужели в самом деле?…
Это была шутка:
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37
Поиск книг  2500 книг фантастики  4500 книг фэнтези  500 рассказов