А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Сразу же, как только закрою кабинет.
— Так поздно? А разве нельзя...
— Нельзя, — ответил я. — Это личное дело. Давай не будем больше к этому возвращаться. Даже и после работы такой визит может поставить меня в двусмысленное положение. А уж в присутственные часы я решительно не имею на это права.
Она бросила на меня недоверчивый взгляд, вздохнула и отвернулась.
— Ладно. Но если ты не собираешься, то лучше сразу скажи. Потому что, чем больше я думаю, тем меньше верю, что действительно могу на тебя рассчитывать. И мне все больше хочется поговорить с ней как следует.
— Я же сказал, что сделаю это. Сегодня вечером, часов в пять. Вопрос решен, так что можешь выбросить все из головы.
И я ушел, не дожидаясь, пока она выдвинет новые возражения. Поехал прямо на работу и направился в свой кабинет.
В то утро у меня оказалось много дел. Сначала состоялась продолжительная беседа с судьей Шайвли относительно предстоящих выборов. Потом зашел шериф Джеймсон с вопросом, который тоже потребовал обсуждения. Не знаю, известно ли вам, что часть доходов шериф имеет из тех денег, которые предназначены на питание для заключенных. За каждую порцию он получает от графства пятьдесят центов. Вот он и хотел выяснить, нельзя ли ему выдавать сразу двойную порцию еды вместо двух обычных, но получать при этом все-таки целый доллар. В общем, это было вполне законно. К каждой проблеме существует несколько подходов, но всегда можно найти еще и обходные пути. Я отметил, что слова «двойная порция» могут причинить нам неприятности. Но с другой стороны, слово «порция» будет иметь тот смысл, который мы сами в него вложим. И миска бобов, и тарелка жареной картошки, и просто кусок хлеба — все это с равным успехом может быть названо «порцией».
Когда мне наконец удалось избавиться от Джеймсона, было уже одиннадцать. Я понадеялся, что смогу сделать передышку, во время которой проведу встречу с избирателями. К сожалению, так не вышло, поскольку все это время я провел с Нелли Отис, моей секретаршей, которая никак не могла без меня обойтись.
Конечно, я не имею в виду ничего такого. Нелли — приятная девушка и отличная секретарша. К тому же ее семья представляет двенадцать голосов на выборах. Нелли с большой признательностью относится ко всему, что я для нее делаю.
Она стояла рядом и наблюдала, как я распутываю ленту ее пишущей машинки. И сказала, что не может себе представить, каким образом мне это удается; она несколько раз пыталась распутать ее самостоятельно, но вышло только хуже. Я объяснил, что в этом нет ничего особенного, нужно только сразу обнаружить основной узел, как, впрочем, и при решении любой задачи.
На этот раз я справился легко, но клубок оказался изрядно запутанным. Пожалуй, самым запутанным из всех, что мне случалось для нее распутывать. Когда я разобрался с ним и отмыл руки, было уже пять минут первого. Утро кончилось, и наступило время обеденного перерыва.
Отходя от раковины в туалете, я мельком глянул в окно. Да так и застыл на месте, не веря своим глазам. Там было на что посмотреть. Коссмейер и дурачок Гэнндер! Две местных знаменитости за дружеской беседой! Верно сказано, что рыбак рыбака видит издалека!
Поймите меня правильно, я ничего не имею против Коссмейера лично и никогда не отзывался о нем плохо. Но должен сказать, что если он, что называется, малый не промах, то с тем же успехом и я могу присвоить это прозвание себе.
Я готов объяснить свою точку зрения: если он так чертовски ловок, почему у него нет денег? В чем подтверждение его так называемой ловкости? Ведь он даже не дает себе труда культурно разговаривать!
Я с самого начала поставил его на место. Я сразу раскусил, что он — один из тех субъектов, которые без толку мелют языком на судебных заседаниях, один из дрянных крикунов и нытиков. Все, что он знает о законности, не стоит и выеденного яйца. Правда, до сих пор ему везло, и он умел найти людей, снабжавших его фактами и подробностями. Но это не могло продолжаться до бесконечности.
Я отправился перекусить.
После обеда дел оказалось едва ли не больше, чем с утра.
Я был просто завален работой. Я даже засомневался, что сумею освободиться пораньше и заехать к Луане Девор. Но потом вспомнил утреннюю выходку своей сестрицы и решил, что работа работой, но лучше будет, если я сдержу слово.
Когда я уже выходил из здания суда, меня снова окликнул шериф Джеймсон и попросил зайти к нему. Он изъял партию вещественных доказательств и хотел узнать мое мнение прежде, чем представит их суду. Я ознакомился с ними и сказал, что с такими доказательствами готов выступать даже перед Верховным судом. Он посмеялся и одну бутылку дал мне с собой.
Было начало шестого, когда я наконец сел в машину и направился на окраину города. На развилке, не доезжая усадьбы Деворов, я свернул направо и поехал через холмы. Местность там на редкость непривлекательная. Всюду выработанная, изъеденная эрозией земля с содранным плодородным слоем. Все фермы здесь стоят заброшенные, в том числе и та, где я родился и вырос.
Я свернул на тропинку, ведущую к нашему дому. Остановился во дворе, который весь зарос сорняками, и огляделся. Сарай с одной стороны обрушился. Все окна в доме выбиты, а кухонная дверь болтается на одной петле. Труба обвалилась, и кирпичи рассыпались по прогнившей дранке.
Мне стало грустно. Я вспомнил стихотворение «Покинутая Деревня», которое декламировал на школьном концерте. Оно тоже было грустным, но и красивым в то же время. И хотя во всем, что окружало меня, были видны признаки разрушения, в моем представлении все оставалось таким, каким оно было раньше. И ничего не изменилось. И ничего не было прекраснее и лучше того, что было раньше.
Никаких забот. Никакой суеты. Всегда полная ясность, что нужно и чего не нужно делать. И поправимы любые ошибки. Теперь все не так — и знаешь, как поступить, да не хватает уверенности в себе; и никто не подскажет, и никто не скажет то, что думает.
Теперь не так — теперь никто не поймет, что ты действительно сожалеешь о каких-то своих поступках.
Я отхлебнул виски. Наверное, мне стоило зайти к Луане, но здесь было так хорошо и спокойно, да к тому же вечер еще только начинался. Поэтому я вышел из машины и направился к заднему крыльцу.
Старая добрая плита все еще стояла на месте. У Лили была мысль перевезти ее в город. Но мы оставили ее здесь, и из некогда отличной плиты она превратилась в груду обломков. Она выглядела как куча мусора. Но я-то видел ее такой, какой она была раньше. Как тогда, когда я был еще ребенком, и сам следил за ней, и мама с папой были еще живы.
Следить за плитой было моей обязанностью, и я лично красил ее и наводил на нее глянец. Я проделывал это каждую субботу, по утрам, сразу же, как только вставал из-за стола; и никому не позволялось входить на кухню, пока я там трудился. Сначала я брал проволочную щетку и соскребал с печки всю грязь. Потом с помощью ветоши наносил на нее ваксу и мастику. Я так натирал ее, так надраивал, что можно было провести по ней пальцами и не запачкаться. Под конец я брал щепочку, обмакивал ее в ваксу и промазывал все завитки и трещинки.
По субботам мы не работали на ферме, хотя, конечно, доили и задавали скотине корм. Так что, закончив с печкой, я открывал двери в столовую, и мама, папа и Лили могли войти.
Мама окидывала взглядом мою работу и всплескивала руками. И ахала, что глазам своим не верит, что плита прямо-таки как новая. А папа кивал и говорил, что мне его не провести, — он-то отлично знает, что это и в самом деле новая плита. Должно быть, я где-то ее отыскал, и пусть никто не пытается разубеждать его в этом. И тогда я подводил его к плите и показывал, что это все та же старая плита.
А Лили обычно ничего не говорила.
Меня это удивляло, но задавать ей вопросы я боялся. И вот однажды, когда у меня скопилось достаточно монеток, — а я получал монетку каждый раз, когда чистил плиту, — так вот я взял все свои монетки и купил ей большую красную ленту для волос. Я принес ее домой, спрятав за пазуху, и никому ничего не сказал. Вечером, когда она осталась на кухне мыть посуду, я вручил ей свой подарок. Она взглянула на него, потом посмотрела на мое улыбающееся лицо. И бросила ленту в помойное ведро. Я видел, как она погружается в воду среди очистков, и не представлял, что теперь делать. Просто не знал, что сказать. У меня уже не было никакого настроения улыбаться, но я боялся убрать улыбку с лица. Мама и папа всегда говорили, что если я буду хорошо относиться к людям, то и они станут хорошо относиться ко мне. И вот что вышло, когда я совершил лучший поступок в своей жизни, по крайней мере, таким я его считал. Что я мог думать теперь? Что мама и папа обманули меня? Что я не способен отличить хорошее от плохого? Я чувствовал себя испуганным и потерянным. И тут вдруг Лили сгребла меня в охапку и стала целовать и тискать. Она говорила, что просто пошутила, что от растерянности сама не соображала, что делает. Так что все кончилось хорошо.
Я никогда не рассказывал маме и папе об этом случае. Я даже соврал им — сказал, что потерял свои монетки, когда они поинтересовались, на что я их истратил. Это был единственный случай, когда мама отругала меня, а папа позволил себе резкий тон, потому что мама сочла необходимым, чтобы он тоже поговорил со мной. Но я так и не рассказал им о ленте. Я знал, что они ужасно расстроятся, если узнают о том, что сделала Лили, и я держал язык за зубами. Даже забавно.
Да нет, конечно. Что тут забавного! И почему все должно было именно так случиться?
Почему так бывает: человек хочет сделать одно, а его вынуждают поступать совсем иначе?
Почему не могут люди оставить тебя в покое и почему ты сам не можешь оставить их в покое? Почему нельзя жить среди них и в то же время вести свою собственную, отдельную жизнь? Почему нельзя просто знать, что у них все хорошо, что бы с тобой ни происходило, и что у тебя все тоже будет хорошо, что бы ни происходило у них.
Я бродил по дому, потягивал виски и думал. Мне было хорошо и грустно. Я поднялся по лестнице, зашел в свою комнатку в мансарде. Уже смеркалось, в комнате сгустились тени. И я видел все таким, каким оно было раньше, мне даже не нужно было зажмуриваться. Прошлое вернулось ко мне.
Занавески из клетчатого ситца. Круглый тряпичный коврик. Книжный шкаф, сооруженный из ящиков для фруктов. Высокая кровать под стеганым одеялом. И картинка над ней — мальчик со своей мамой и надпись: «Его лучшая подружка». И маленькое кресло-качалка. Лили так и не собралась перевезти его в город. Поколебавшись, я осторожно присел.
Конечно, теперь я был для него слишком велик. Еще бы, ведь мама с папой подарили его мне на Рождество в тот год, когда мне исполнилось семь лет. Я ерзал и втискивался и в конце концов ручки затрещали, раздвинулись, и я опустился на сиденье. Оно тоже было маловато, но мне все же хватило места. Я даже мог осторожно покачаться. Так я и сидел, покачиваясь взад-вперед и подтянув колени к подбородку. И снова оказался в прошлом, и сам стал таким, каким был тогда.
Потом я услышал, как на чердаке возятся крысы, и со вздохом поднялся. Стоял, смотрел в окно и думал, что же мне делать.
В конце концов, что я мог сказать Луане? Стоит мне открыть рот — и она закричит, зарыдает, а я так и буду стоять и хлопать глазами, как идиот. Глупо надеяться, что Луана согласится принести извинения. Во-первых, не стану их слушать, а во-вторых, она отлично это понимает. Она понимает и то, что никакого суда не будет. Процесс — дорогое удовольствие, а мои избиратели не станут тратить деньги без особой необходимости. И в этом случае они конечно же не увидят никакой необходимости в судебном процессе. Они могут на нее злиться, могут мечтать вцепиться ей в глотку. Но ни за что не станут тратить на нее общественные деньги. Кроме того, я просто не смогу привести ее в суд.
Она — клиент Коссмейера. И как бы он ни относился к ней лично, но в суде будет стоять за нее насмерть, а он один из лучших в графстве адвокатов. Он усадит меня на скамью для свидетелей и станет передразнивать и издеваться, забрасывая вопросами. Быстрее, чем я сумею обдумывать ответы.
Я снова отпил из бутылки. Потом еще и еще раз. Это придало мне бодрости, и я подумал, — да кто он такой, этот Коссмейер? Что он собой представляет?
Снова сделал глоток и еще один. Рыгнул.
Ничего он собой не представляет. Ровным счетом ничего. Он просто болтун, этот ваш Коссмейер. Не адвокат, а паяц, клоун. Что он сможет предъявить суду, кроме своих штучек?
Вне зала суда, где он вынужден строго придерживаться фактов, он и вовсе ничего собой не представляет. А если правильно выстроить факты, то я и сам сумею выставить его на посмешище. Все графство, весь штат увидят, как Хэнк Уильяме вывел Коссмейера на чистую воду.
Вот черт! Ведь я так и не поговорил с Луаной. Она не станет меня слушать, хотя могла бы и послушать хоть раз. Да Бог с ней! Чего от нее ждать? А чего ждать от Коссмейера? Ему придется побеспокоиться и подготовить факты, иначе придется ему приятно улыбнуться и сказать — извините, должно быть, тут какая-то ошибка. Должно быть, бедная женщина вконец спятила.
Да что вы, я весь вечер провел дома, вместе со своей сестрой. И Лили это подтвердит.
Господь всемогущий! Откуда у меня эти мысли? Никогда в жизни я не смог бы пойти на такое. Никогда в жизни не смог бы никого обидеть.
Но ведь они-то были на это способны. Разве они не обижали меня? Почему они не оставят меня в покое?
Но если я ничего не сделал, что же сказать Лили?
Удастся ли мне снова обмануть ее? Сочинить еще одну правдоподобную историю и убедительно преподнести Лили? Тогда я выиграю время, чтобы найти какой-то выход. А может, и вовсе ничего не делать? Знаете, ничего не делать — тоже своего рода решение.
Но мысль о том, что придется обманывать Лили, пугала меня. Стоило вспомнить, что она вытворяла утром, и у меня пропадало всякое желание ей лгать.
Да это было и ни к чему. Ведь можно было придумать что-нибудь другое, более безопасное.
Господи! Я просто не знал, на что решиться. Я знал, чего хочу и на что способен, но знать и действовать — разные вещи.
В бутылке оставалось не больше трети. Я поднес ее к губам и сделал три больших глотка, перевел дух и сделал три других. Потом закашлялся, оступился и выронил бутылку.
Теперь в ней ничего не осталось. Я вздрогнул и вытаращил глаза. Да так и застыл, как будто аршин проглотил.
Пнул бутылку ногой. Это рассмешило меня, и я с хохотом потряс кулаком в воздухе.
После этого спустился по лестнице, сел в машину и уехал.
Домой я добрался около четверти девятого. Лили встретила меня в прихожей, готовая к действиям, но я ее опередил.
— Одну минутку, — начал я. — Выслушай меня, а потом, если у тебя будут ко мне вопросы, я с удовольствием на них отвечу. Ты хочешь мне напомнить, что...
— Генри, — пробормотала она, — Генри...
— Ты собираешься напомнить, — я повысил голос, — что я был против этого визита к Луане. Говорил, что при положении, которое я занимаю, это было бы крайне опрометчиво. Но ты настаивала. Поэтому...
— Генри, — ее голос задрожал, — ты... виделся с ней?
— Естественно. По-твоему, где я был весь вечер? И все оказалось даже хуже, чем я предполагал. Теперь что бы ты ни делала... да что с тобой такое?
Она зажала рот руками и попятилась от меня.
— Да ты пьян. Ты сам не знаешь, что...
— Да, я немного выпил, всего пару глотков, и не желаю выслушивать никаких рассуждений на эту тему.
— Замолчи! — Ее голос сорвался, она всхлипнула. — Послушай меня, Генри, несколько минут назад звонил шериф. Я так и знала, что ты опять сделал какую-то глупость, потому что тебя долго не было. Я не стала ему говорить, что тебя нет дома. Сказала, что ты принимаешь ванну. Теперь ты должен ему перезвонить.
Я почувствовал, как внутри меня все похолодело, и душа медленно сползла в пятки.
— З-зачем? Что случилось?
— Ты сам знаешь. Ты до того пьян, что... Ты убил ее — вот что! Луана мертва!
* * *
Доктор Джим Эштон подъехал к дому сразу вслед за мной, и внутрь мы вошли с ним вместе. Джим держался напряженно. Удивительно, хотя, может быть, ничего удивительного в этом и нет, но я был совершенно спокоен и уверен в себе. Правда, был момент, когда я чуть не сбежал, но сумел с собой справиться. Туман в мозгу рассеялся, а с ним ушла и неуверенность. Мои чувства обострились, я был напряжен, взвинчен, и чувствовал себя в прекрасной форме.
Шериф Джеймсон с парой помощников уже ждали нас в доме. Я переговорил с Джеймсоном, потом зашел в столовую и задал несколько вопросов Ральфу Девору. Он был сильно расстроен, но я бы не сказал, что новость его убила. На все мои вопросы он дал ясные и четкие ответы. Должен сказать, что они меня вполне удовлетворили. Я похлопал его по спине, выразил свои соболезнования и сказал, что ему не о чем беспокоиться. Потом вернулся в коридор.
Луана Девор лежала у подножия лестницы, одетая в ночную рубашку. Несмотря на то, что лежала она на животе, ногами к лестнице, ее шея была вывернута, и голова обращена лицом вверх. Губы разбиты и покрыты коркой засохшей крови. На лице виднелись и другие следы от ушибов. Шея, естественно, оказалась сломанной.
Джим закончил осмотр, и мы направились в столовую, чтобы составить заключение. Я сказал ему, что Ральф вне подозрений. Он, конечно, был поражен — ведь кроме меня никто не знал о невиновности Ральфа. Но потом пожал плечами и согласился со мной.
— Я бы сказал, что это несчастный случай. Видимо, она получила телесные повреждения в результате падения с верхней ступеньки. Просто трудно этому поверить, ведь она всю жизнь только и делала, что берегла себя, но от правды никуда не денешься.
Я усмехнулся. В самом деле, странно, что Луана стала жертвой несчастного случая, притом что у стольких людей были основания желать ей смерти. Однако что есть — то есть. Джим считает, что произошел несчастный случай. И я был с ним согласен. И шериф тоже. А раз мы все так считали, значит, так оно и было, и пришлось бы изрядно попотеть, чтобы доказать обратное.
Я снова засмеялся. Джим бросил на меня странный испытующий взгляд, и мне стало неловко: наверное, мой смех прозвучал на этот раз слишком громко. Я поинтересовался, о чем он хочет меня спросить.
— Ничего особенного. Только... Скажите, шериф звонил вам домой?
— Да, — ответил я. — И что из этого?
— Ничего. Я полагаю, в это время Лили была дома? Ну что ж, тогда отлично. Рад это слышать. Бобби встречался с дочкой Павлова, чему я тоже очень рад. Но все же...
— Ах вот оно что, — протянул я, потому что понял, к чему он клонит. — Послушайте, Джим, только не поймите меня превратно, а сами-то вы где были?
— Довольно! — отрезал он. — Я не желаю обсуждать это здесь.
— Но ведь время смерти установлено приблизительно...
— Я уже сказал, что не желаю обсуждать это здесь. Можем мы встретиться у здания суда минут через пятнадцать?
— Конечно, — я кивнул, — даже раньше.
— Отлично. Так и договоримся.
И он уехал. Я же снова вернулся в коридор.
Ближайшее похоронное бюро находилось в тридцати милях, поэтому надо было ждать, пока они приедут и заберут тело. Шериф Джеймсон согласился остаться и проследить, чтобы все было как следует, а кроме того, позаботиться о Ральфе. Один из его помощников отнес в мою машину кое-какое имущество Ральфа, которое я временно взял к себе на хранение, и я отправился в город.
Машина Джима Эштона уже стояла напротив здания суда. Я подъехал, он вышел мне навстречу и сразу заговорил:
— Вас интересовало, когда наступила смерть, Хэнк. Так вот что я вам скажу: когда жертву обнаруживают быстро, как это вышло в данном случае, время смерти можно установить довольно точно. Конечно, я не говорю о минутах или секундах, но это довольно ограниченный промежуток времени. Именно на этот промежуток у меня нет алиби, Хэнк.
— Но мы же решили, что это несчастный случай, — возразил я. — К тому же вы не единственный, кто мог бы...
— А кто еще? У моего сына есть свидетель, у вас с Лили и у Ральфа — тоже. Конечно, тут еще эта девица, которая охотится за ним, но, если он выпадает из этой схемы, то, значит, и она тоже. По крайней мере, ее положение лучше моего. Черт! Ведь именно по ее милости я... да, впрочем, уже не важно. Важно то, что на тот момент, когда произошла смерть Луаны, все, кроме меня, могут...
— Минутку. — Я положил ему руку на плечо. — Успокойтесь, Джим. Вы же сами производили осмотр тела. Так что же мешает вам указать другое время смерти, такое, за которое вы сможете отчитаться?
Он посмотрел на меня непонимающими глазами. Джим — неглупый человек, по крайней мере, я в этом совершенно уверен, но сегодня он явно понимал меня с трудом. Меня вообще понимали с трудом.
— Ах вот что! — наконец произнес он. — Ну что ж, пожалуй.
Я подмигнул ему и подтолкнул локтем.
— Конечно! Не вижу никаких препятствий.
Он с облегчением улыбнулся. Но тут он глянул мне через плечо, и улыбка исчезла.
— Смотрите, — кивнул он, помрачнев, и я обернулся. — Вот что меня останавливает.
Я предполагал, что Коссмейера известят о случившемся, и знал, что он не замедлит появиться. Но такой прыти я все-таки не ожидал и не был готов к тому, что он сделал, вернее, собирался сделать.
Его автомобиль с откидным верхом как раз проезжал под фонарем. И мы отчетливо, как при дневном свете, увидели не только его самого, но и человека, сидевшего с ним рядом. Это был врач, который иногда наведывался в город.
Они свернули на дорогу, ведущую к усадьбе Деворов. Джим вздохнул и сказал, что этого и опасался.
Я заверил его, что все обойдется, но это не помогло. Он уехал мрачнее тучи. Я забрал то, что лежало у меня в машине, и отнес в свой кабинет.
Я тоже чувствовал себя не лучшим образом. Вроде того, будто меня ударили в солнечное сплетение. Джим очень меня беспокоил. Я ни на минуту не допускал мысли, что это он убил Луану. Его невозможно было обвинить, не заставив подписать признание, а я думаю, что сломить Джима Эштона не удалось бы даже Коссмейеру. Конечно, виновен он или не виновен, по неприятностей ему не избежать.
Проклятие! В сущности, он сам это заслужил. Не будь он так беспечен, или глуп, или неудачлив, я каменной стеной встал бы на пути Коссмейера, уж я бы поставил этого мерзавца на место.
Я выругался и пнул ногой корзину для мусора. Потом схватился за телефон, надеясь хоть как-то выправить положение. Через полчаса, не успел я повесить трубку, раздался звонок.
Звонил Джим. Он нашел алиби на то время, когда умерла Луана. И не только для себя, но и для Ли, этой самой девчонки. Они подтверждали непричастность друг друга.
Получив это известие, я уже готов был вздохнуть с облегчением. И вздохнул бы, если бы не увидел в окно, что ко мне направляется Коссмейер.
Я повесил трубку, благодаря Бога за то, что все сложилось так удачно. Да что там удачно — просто превосходно!
Я слушал, как Коссмейер поднимается по лестнице, как он идет по коридору, приближаясь к моему кабинету, и на моем лице расползалась улыбка. Когда шаги раздавались уже у самой двери, я убрал улыбку и поднялся ему навстречу.
Держался я очень вежливо. Исключительно корректно.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15
Поиск книг  2500 книг фантастики  4500 книг фэнтези  500 рассказов