А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Ну так я не мог знать, кто ты. Я пошел за тобой, потому что ты показалась мне чертовски милой. И так оно и есть.
– Мм. Но почему тебе не быть человеком, который всегда кадрит девушек, и ты увез меня на ночь, а потом решил, что я не гожусь (и так оно, вероятно, и было, я тогда нервничала, но я не так плоха, как тебе показалось), и ты меня выгнал, а потом узнал, что я богата, и подумал: отчего не рискнуть, может, я тебе больше понравлюсь, во всяком случае, если ты меня очаруешь, я влюблюсь и захочу за тебя выйти?
Эта точная реконструкция политики Ронни была долгой, и он успел отделать грубый эскиз, припасенный для таких случаев:
– Я не могу спорить. Не могу доказать, что ты кругом не права. Могу лишь сказать, что мне начхать, миллион у тебя или девять пенсов, и что лучше ты с пенсами, чем другая с миллионом, и у меня странное чувство, что я когда-нибудь это докажу.
Последняя выдумка поразила его своей ненужностью, и он решил играть свою роль более сдержанно.
– Скажи мне тогда. – Ее рука извивалась в его руке.
– Не тверди все время, что тебе во мне не нравится. Я хочу услышать, что нравится. – Рука словно одеревенела и голос тоже. – Если нравится хоть что-нибудь.
– Все нравится (слава Богу, тут играть не нужно!). Я тебе твердил на улице (а ведь тогда я был зол после этой возни в постели!), говорил, что ты прекрасна, и я и сейчас так думаю, только еще больше, потому что знаю тебя лучше. Так же прекрасна, как и необычна. Но прежде всего прекрасна.
– Тело мерзкое.
– Чушь! Красивое тело. Стройное и красивое.
– Слишком худое. Нет титек.
– Есть, просто маленькие. Милые маленькие титечки.
Она опустила голову.
– Мерзкая девка.
– Глупая иногда. Раздражающая. Но очень, очень милая.
– Я не могу нравиться.
– Мне ты очень нравишься. Сама знаешь. Я почти люблю тебя.
– Ты не должен меня любить.
– Почему? Что значит «не должен»?
– НЕ ДОЛЖЕН. Тот, кто любит меня, всегда уходит.
Молчание, на фоне гомона птиц и насекомых. Выпендривается, отметил про себя Ронни, потом передумал, увидев две слезинки, упавшие на пыль мозаики. Он ждал, глядя на стриженый затылок, по которому бежала цепочка родинок, исчезая за вырезом платья. Она не отняла руки, но, казалось, забыла о ней.
– Знаешь, – сказала она через секунду, тяжело дыша, – это хуже всего. Мы доходим до какой-то стадии, и потом они… просто уходят. Даже без ссоры. Вот почему я не хочу, чтобы ты любил меня… Твоего ухода я бы не вынесла. Пусть другие уходят. Ты бы мог… делать вид, что любишь и хочешь меня только за богатство, и я бы согласилась, лишь бы не уходил. Я бы позволила тебе других девушек…
Ронни стал на колени и обнял Симон. Ее волосы слабо пахли лимонной цедрой и были очень мягкими. Тело-то у нее было совершенно здоровое.
– Слушай, – сказал он, – пока ты не хочешь, чтоб я ушел, я не уйду. Я должен быть в Лондоне на следующей неделе, но это…
Она закивала, потерлась мокрой щекой о его щеку:
– Я понимаю, это не значит уйти. Продолжай.
– Но есть условие.
– Уу? Какое? – спросила она угрюмо и подозрительно.
– Мы должны научиться вести себя в постели как следует.
– Уу.
– Со временем, конечно. И это не получится без двух других условий, о которых договоримся. Первое – командовать буду я, не как вчера или в моей квартире. Делаешь, что я скажу и что я хочу. Тогда я смогу сделать то, что ты хочешь. И так будет, потому что я никогда не получу наслаждения, если ты не наслаждаешься, – заткнись, Симон, – а без наслаждения я не смогу делать это. Поняла?
– Допустим. О чем еще нужно условиться?
– Ты должна говорить мне правду. О, я не настаиваю, чтобы всегда: никто этого не может. Но в главном. Будешь говорить правду?
– Ладно, Ронни…
– Да? – сказал он без своего глиссандо.
– Почему ты не можешь делать ЭТО и наслаждаться без меня?
– По-моему, я сказал. Ты слишком прекрасна, и я хочу тебя все время, и если не будет как следует, я не выдержу. Вот почему.
– Мм. Скорее бы вернуться.
– И правда.
– Мм.
Ронни заговорил серьезным тоном, как надо вести себя в постели, и вид у него был уверенный. Он любил женщин, любил находиться в постели с хорошенькими и был внимателен к ним ради собственного удовольствия. В прошлом этого внимания было достаточно, чтобы получился эффект. Тем не менее Рони сознавал пределы своих достоинств. Возможно, он не угадает, что именно может обратить добрую волю Симон в подлинное желание. Возможно, отчаяние окажется сильней терпения – ведь, как обнаружилось почти сразу, терпения нужно довольно много.
Не совсем сразу. Он не ожидал многого от первой их встречи после договора в Пустосе, а получил еще меньше. Возвращаясь в Малакос, Симон вела себя как неопытная актриса в новой постановке «Святой Анны»: сперва много болтала (относительно сносная чушь о Греции и жизни в Греции), потом почти смолкла, кусала губы и зевала. Как только добрались до голубой спальни, она разделась и стояла, ожидая его. Так старалась предоставить ему руководство, что, казалось, и поцелуя не заметила. В постели оставалась пассивной, но напряжения скрыть не могла и, лишь только он коснулся груди, задрожала. Он обнял ее, и они лежали щека к щеке.
– Прости, Ронни, я стараюсь, но думаю только о том, что нервничаю.
– Не тревожься. Ничего не случится.
– Я слишком поздно начинаю, вот в чем беда. Есть уже плохие привычки. Я придумала свой способ нравиться мужчинам и больше ничего не могу.
– Так не может быть. Теперь, когда ты хочешь по-настоящему, ты переменишься.
– Я хочу. Тебе от этого мало радости, верно?
– Мне хорошо. Мне нравится просто лежать здесь с тобой.
– О, и мне нравится. Уж если я такая. Хотя я не могу до конца понять, все думаю, что, если позволю себе полюбить это, ты… захочешь другого.
– Обещаю, что нет. Сегодня, во всяком случае, нет.
– Ты очень милый Ронни. Я просто буду думать о твоем обещании.
Постепенно она немного расслабилась. Не очень. К ночи стало, пожалуй, лучше. Чуть-чуть. Все следующие дни Симон вела себя одинаково. Утром на пляже, вернее на клочке гальки, камней и грубой травы и в таверне через дорогу, где подавали узо, вино или местное пиво с металлическим привкусом, и потом почти до конца ленча (шесть гостей: четыре грека и два старых хрыча) Симон болтала, почти не выпендривалась и слушала, что ей говорят. Ронни старался, чтобы все это по возможности происходило при лорде Болдоке. По мере приближения сиесты у Симон появлялся отсутствующий вид. Ронни старался удалить ее от Болдока. В течение вечера настроение менялось точно так же.
– Не старайся так, – сказал он ей в первую ночь.
– Что толку говорить. Иначе я не могу, правда.
– Ты не была такой, когда мы ложились первые два раза.
– Я знаю, но тогда это было не так важно. Я просто рвалась вперед, как привыкла. Сейчас это экзамен, ты знаешь, что это значит. Все время боишься провалиться.
Ронни знал, что больше всего нервничаешь, опасаясь разнервничаться. И это нужно остановить раньше, чем ты в силах остановить. На следующий день за ленчем он сообразил, что вообще их отношения идут как-то по кругу. Мэнсфилд дал скудный обед в отеле на берегу, и, когда он потребовал счет, плечи Симон поникли. Угрюмый Ронни ясно видел: она расслабится так, чтобы можно было с ней заниматься любовью, только тогда, когда уверишь ее, что ты уже отбросил все надежды на это. Что, если изменить стратегию, предложить выйти замуж, обещая никогда не спать с ней? Она может ухватиться за это. В конце концов пять лет назад он бы согласился на mariage blanc с той лошадиной мордой. Ах, тогда все было иначе. Ведь ту не страшила постель, наоборот. Он сам ее не хотел. А Симон он хочет более чем когда-либо. Да, разница в этом. С другой стороны, Симон, очевидно, боится больше всего, что от нее отвернутся, и самое лучшее было бы взять ее силой. По дороге домой и в спальню эта мысль казалась простой и великолепной, но, бросив один взгляд на распростертое бесстрастное тело, другой – в тревожные черные глаза, он понял, что никакое насилие не приведет к Добру. Нужно сделать это так, как он задумал, или не делать вообще.
Он лежал рядом, держа ее в объятиях. Ее тело слегка напряглось.
– Ты всегда ненавидела это? – сказал он.
– О да, каждый раз. Всю эту проклятую штуку.
– Была разница, если мужчина нравился?
– Нет. В самой штуке – нет. Всегда то же самое, прямо с первого раза. Тогда мне было только четырнадцать. Подружка как раз начала и рассказала в точности, что вы делаете. Звучало так чудесно, что я сразу пошла и сделала это. А получилось ужасно. Я подумала, что еще мала, и отложила на два года, а потом попробовала опять. И было как в первый раз, так же ужасно. И так и пошло с тех пор. Прости, Ронни, видишь, дело не в ТЕБЕ.
– Вижу. Не понимаю, почему ты продолжаешь это. Ты сказала, что у тебя было сорок четыре. Это потому, что надеялась найти того, с кем не будет ужасно?
– Сорок пять, считая тебя. Нет, после первых двух я потеряла надежду. То есть до вчерашнего дня. Теперь надеюсь опять. Спала я со всеми потому, что мне нужен кто-то. Понимаешь, мой собственный. Некоторое время так было. Потом не стало и этого. Просто хотелось, чтобы кто-нибудь был со мной хоть немножко.
– Симон, у тебя когда-нибудь был оргазм?
Ее голос стал хриплым:
– Не с мужчиной.
– А!
– Нет, и не с женщиной. Я пыталась. Но когда мы оказались в постели, я уже ничего не хотела делать, а они вели себя со мной не лучше мужчин. Иначе, но так же ужасно.
– Понимаю.
– Тебе противно?
– Нет, я просто думаю, сможем ли мы использовать это, смогу ли я.
– Трудность в том, Ронни, – прошептала она, – что тебе нужно относиться к этому так же, как я. Стать мной, в сущности. Я знаю единственный способ достичь этого, но потребуются годы. Да и годы не всегда помогают. Жалко. Ничто, кажется, не поможет, верно?
– Мы немножко продвинулись. Оно и должно идти медленно.
– Ах, Ронни, постой – не могу ли я сделать ЭТО тебе? Понимаешь, хочу сказать… Или будет трудно?
– Легче легкого, любимая, уверяю тебя. Но тебе не противно?
– Не то что противно, просто безразлично. Но хочется сделать тебе приятное. Если будет приятно.
– Будет.
После этого напряжение у нее, конечно, спало, как никогда прежде, и она стала доступнее. Как и до того, обнаружилось, что можно трогать лишь совершенно нейтральные области ее тела, их немного. Покрытым пушком предплечьем он владел без спора; верхняя часть руки была уже чувствительной; от прикосновения к плечу заметно напряглось все тело, ибо вблизи плеча грудь, а ниже груди – известно что. Поясница была в порядке, но если рука двигалась от нее к бедру, то приближалась ко всему. Лицо – хорошо, затылок – хорошо, горло – хуже, ключицы – плохо. Этих упражнений, повторяющихся дважды в день, Ронни уже боялся, но чуточку, не так, как Симон. Как бы то ни было, не видя альтернативы, он продолжал. К концу недели Симон стала немного лучше и до и во время процедуры (или ему казалось). Видимо, было лучше всего, когда она увлекалась разговором, забывала, что лежит голая с голым мужчиной, который весь наготове. Ронни почти совсем не знал, почему женщина бывает холодна, и, находясь в тупике, пробовал провести любительский психоанализ: к примеру, расспрашивал о первом мужчине и выяснил, что там было много ужасного.
– Не сам он был ужасен, а ЭТО. То, что он делал, может быть, как делал, когда начал. Я все думала, будет приятно, покуда он не возбудился по-настоящему и не понял, что ничто его не удержит. Я не сказала ему, что я девушка, дело было не в этом, он не сделал мне больно. Просто… то, как он пустил в ход руки и так торопился все время, словно тушил пожар или боролся со зверем. А потом вошел в меня с таким напором! Не то чтобы слишком быстро, нет, он, вероятно, был вполне хорош и хотел доставить мне удовольствие. Казалось, мы оба спасаемся от ужасной беды, наводнения или чего-то в этом роде… словно скачем на коне, чтоб уйти от опасности, и чем больше он напирает на меня, тем скорее спасенье. И под конец ему пришлось еще пришпорить, а то бы нас схватили, и вот все оказалось позади, мы спасены, он провел нас. Только я бы не хотела, чтоб это повторилось.
Ронни тщательно изобразив вялое любопытство, спросил:
– Мама когда-нибудь говорила с тобой о сексе?
– Мы никогда это не обсуждали.
– О, – сказал он по-прежнему вяло. – Я думал, это должно было возникнуть само собой. Ты говоришь, она очень добра, и о таких вопросах вы наверняка…
– Нет, я только читала об этом. Мы не обсуждали.
– Нет, значит. А что говорил твой отец? О, конечно, когда он умер, ты была ребенком, верно? Ну, твой первый отчим.
– Ставрос… Ну, он никогда особенно мной не занимался. Вроде как предоставил все маме. Мы ни о чем с ним не говорили. Так что…
– Да, так рядом с тобой никогда не было мужчины. Только мальчики, любовники и посторонние люди.
Она шевельнулась, видимо, устраиваясь поудобнее, в результате отодвинула от него ногу.
– Понимаю. Хочешь сказать, что я не могла узнать, что за штука мужчины, пока не легла с одним из них. Да, это был слишком сильный шок.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27
Поиск книг  2500 книг фантастики  4500 книг фэнтези  500 рассказов