А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


«Не говорите мне, что капитан Команды Синих настолько пуглив, что сбежал в последнюю минуту, — саркастически надрывался громкоговоритель. — Ну, давайте! Где же капитан Синих?!»
Пол встал и поднял руку.
— Здесь, — откликнулся он и сам не расслышал свого голоса.
Приветственные крики и неодобрительные восклицания встретили его в соотношении один к трем. В него полетели смятые бумажные салфетки и маринованные вишни, служившие до этого украшением салатов.
«Хорошо, — сказал громкоговоритель насмешливым тоном, — послушаем теперь вашу песню».
Чьи-то руки вцепились в Пола и подняли вверх, и мощным потоком одетых в синие рубашки людей его понесло по проходу к возвышению для оркестра.
Его высадили на эстраде, и вокруг него выстроился кордон. Устроитель церемоний, полный краснолицый старик с полным, как у женщины, бюстом, сунул ему в руки «Песенник». Оркестр разразился боевой песней Команды Синих.
— О Команда Синих, ты испытанная и закаленная команда, — начал Пол. Громкоговорители вернули ему его голос — чужой и угрожающий, усиленный электронным приспособлением до степени какой-то яростной уверенности и решительности. — И нет команд, столь же хороших, как ты!
И тут голос его окончательно утонул в топанье ног, свистках, мяуканье и в звоне ложек по стаканам. Руководитель церемоний, обрадованный высоким воинственным духом, который ему удалось вызвать у аудитории, подал Полу синий флаг, чтобы он им размахивал. Не успел Пол взять в руки это орудие, как увидел, что ряды его защитников прорваны. На него, опустив голову и яро— стно работая своими короткими толстыми ногами, несся Беррингер.
В какую-то долю секунды Пол попытался ударить свингом совершенно ошалевшего от ярости Беррингера, но промахнулся и тут же был сбит ударом головой. Он повалился с эстрады и пролетел в открытые кухонные двери.
«Прошу вас! Прошу вас! — молил громкоговоритель. — На Лужке имеется очень мало правил, но уж эти немногие правила необходимо соблюдать! Эй, вы там, в зеленой рубашке, сейчас же возвращайтесь на свое место. Никаких выходок в помещениях. Понятно?»
Раздался дружный хохот.
«Еще одна подобная выходка, и вас попросят покинуть остров!»
Ласковые руки подняли Пола, и он вдруг обнаружил, что глядит в грустное и невыразительное лицо Люка Люббока, извечного участника всех событий, на котором сейчас была форма водителя автобуса. Один из поваров, который презрительно наблюдал эту сцену, быстро отвернулся, когда Пол поглядел на него, и исчез в холодильнике для мяса.
Когда соратники Пола по команде провожали его обратно на место за столом, ему вдруг смутно, как будто в кошмарном сновидении, стало понятно, что повар этот Элфи, специалист по телевидению с отключенным звуком.
«Так-то вот, — сказал громкоговоритель. — И чтобы больше никаких заварушек не было, иначе нам придется отменить остальные развлечения. Теперь где капитан команды Белых?»
Когда забава закончилась, Пол и доктор Гаррисон из Итаки вместе вышли из столовой.
«У вас есть десять минут свободного времени до начала мемориальной службы, — сказал громкоговоритель. — Десять минут для налаживания новых контактов перед мемориальной службой».
— Я рад, что познакомился с вами, сэр, — сказал доктор Гаррисон.
— Я тоже…
«Моя дикая ирландская роза, — завопил громкоговоритель, — прекраснейший из цветков…»— припев был заглушен треском. — Внимание, попрошу внимания. Комитет ведения программы только что сообщил мне, что мы отстали на семь минут от расписания, поэтому прошу сейчас же построиться у Дуба. Мемориальная служба начнется немедленно».
Благоговейная тишина, как туман, опустилась на взбудораженную толпу, которая рассыпалась было по вымощенным площадкам и вокруг столиков для пинг-понга у столовой. Теперь они начали строиться вокруг Дуба — официального символа всей общенациональной организации. Его изображение было на каждом листке бумаги для писем, и это же изображение, пришитое к четырехугольнику белого шелка, развевалось на ветру тут же под американским флагом на мачте, установленной на площади для парада.
Юнцы во всем подражали старшим: глаза их устремились к нижним ветвям великолепного дерева, руки были вытянуты по швам.
— Белые победят! — выкрикнул низкорослый щуплый юнец с большими зубами.
Пожилые взглянули на него с грустным и печальным неодобрением. Сейчас не время было для подобных шалостей. Сейчас наступил момент, когда этого делать не полагалось. Это явное проявление дурного тона отравит юнцу все его двухнедельное пребывание здесь, а возможно, и всю последующую карьеру. В одно мгновение он превратился в «мальчишку, который завопил во время мемориальной службы». Этого будет достаточно, никому не придет в голову заниматься им дальше. Разве что он вдруг окажется великолепным спортсменом… Нет. Его тщедушие и бледная кожа указывали на то, что и эта дорога к прощению для него закрыта.
Пол поглядел на юнца с сочувствием. Ему вспомнились подобные же неудачи, свидетелем которых он был раньше. Человек этот, страшно одинокий, начнет теперь пить, и его никогда больше не пригласят вновь.
Стояла тишина. Единственным звуком теперь был шелест листьев, лопотание флагов да изредка доносившийся звон тарелок и столового серебра из столовой.
Взмыленный фотограф выбежал вперед, опустился перед стоящей группой на одно колено, блеснул вспышкой и убежал.
«Взззз! — взлетела ракета. — Трах-тарарах!»
Выпущенный ею американский флаг на парашютике опустился в воду реки.
Кронер отделился от общей массы и торжественно зашагал к толстому стволу дерева. Он повернулся и задумчиво поглядел на свои руки. Первые произнесенные им слова были настолько тихими, настолько насыщены чувством, что очень немногие расслышали их. Он глубоко вздохнул, расправил плечи, поднял глаза и, собравшись с силами, повторил их.
Во время долгий паузы перед тем, как Кронер вновь заговорил. Пол огляделся. Его глаза встретились с глазами Шеферда и Беррингера, но на этот раз в их взглядах были нежность и мягкость. Непостижимым образом толпа превратилась в однородную массу. Невозможно было сказать, где кончается одна личность и начинается другая.
— Таков наш обычай, — говорил Кронер, — обычай, установившийся здесь, на Лужке, — наш обычай на нашем Лужке — встречаться под нашим деревом, нашим символом силы корней, ствола и ветвей, нашим символом мужества, единства, стойкости и красоты. Согласно этому нашему обычаю мы встречаемся здесь, чтобы вспомнить ушедших от нас наших друзей и сотрудников.
Теперь Кронер уже забыл о толпе и обращался к густым облакам на синем небе.
— С нашей последней встречи доктор Эрнест С. Бассетт отошел из нашего мира в мир иной, мир лучший. Эрни, как вы все знаете, был…
Из толпы выбежал фотограф, блеснул молнией прямо в лицо Кронеру и опять скрылся.
— Эрни был управляющим Заводами Филадельфии в течение пяти лет и в течение семи лет — управляющим Заводов Питсбурга. Он был моим другом; он был нашим другом: великий американец, великий инженер, великий управляющий, великий пионер, чье место было всегда в первых рядах марша цивилизации, открывающего новые, невиданные просторы для выпуска лучших вещей, для лучшей жизни, для большого количества людей и по более низким ценам.
Срывающимся от волнения голосом Кронер рассказал об Эрни Бассетте — юном инженере, а потом проследил его трудовой путь от одного завода к другому.
— Он весь отдавался своей деятельности — как инженер, как управляющий, как личность, как американец и…— Кронер сделал паузу, пристально вглядываясь в лица слушателей, в одно за другим. Потом он закончил, снова обращаясь к облакам:— Как человек большого сердца.
Из толпы кто-то вышел и вручил Кронеру длинную белую коробку. Кронер медленно раскрыл ее и, прежде чем показать содержимое всем, задумчиво оглядел ее. Наконец он вынул и развернул сине— белый вымпел — орденскую ленту, полученную Бассеттом во время войны, когда тот был управляющим Филадельфийскими Заводами.
Приглушенно запели трубы.
Кронер опустился на колени у подножья дерева и возложил к нему вымпел Эрни Бассетта.
Фотограф опять появился, щелкнул аппаратом и скрылся.
«Взззз! Трах-та-ра-рах!»
Мужской хор, спрятанный в зарослях, все так же приглушенно затянул на мотив «Любовной песни»:
Друзья на Лужке, Подымем бокалы.
Выпьем за наш живой символ, достающий до небес, И, выросший из простого желудя, Ты теперь превратился в гиганта; Так никогда же не останавливайся в своем росте, Дорасти до звезд!
Гордый символ Наааааш.
«Минута молчания, помолимся про себя о наших отошедших друзьях», — сказал громкоговоритель.
Всю эту минуту молчания Пол слышал всхлипывания в толпе. Под влиянием церемонии чья-то плотина сдержанности была прорвана — этот кто-то, видимо, был близким другом Бассетта. Слезы стояли в глазах у многих, и то там, то здесь зубы закусывали дрожащие губы, но нигде Пол не мог разглядеть рыдающего. Неожиданно он все же нашел его, но вовсе не в толпе, а в столовой. Люк Люббок с целой охапкой грязных тарелок в руках стоял как зачарованный. Крупные искренние слезы текли по его щекам. Старший официант довольно грубо втащил его за раздвижную дверь.
«Вззз! Трах-та-ра-рах!»
Оркестр теперь на полную мощь заиграл «Звезды и Полосы», и Кронера почти унесли трое других представителей старшего поколения, которые тоже были друзьями Бассетта. Толпа разошлась.
Пол с затаенной надеждой поглядел на двери салуна, который размещался в отдельном белом здании. Он даже попробовал дверь, чтобы убедиться, заперта ли она, и, конечно, она была заперта. Салун никогда не открывали до часа коктейлей, который наступал после игр.
«Внимание! — сказал громкоговоритель. — Прошу минуточку внимания. Программа на остальную часть дня такова:
Через десять минут команды собираются в палатках своих капитанов для разбивки по различным видам спорта. Официальные соревнования начнутся завтра утром. После разбивки отдохните, познакомьтесь поближе со своими дружками, не варитесь в собственном соку.
Коктейли в пять тридцать. Ужин в шесть тридцать. А теперь внимание — есть маленькое изменение: всеобщие игры и костер сегодня не состоятся. Не состоятся. Они будут проведены завтра вечером, а сегодня в амфитеатре будут проводиться массовые песни. Отбой в полночь.
Капитаны команд, капитаны команд, просим вас вернуться в ваши палатки».
Без особой надежды на успех Пол постучал в двери салуна, полагая, что ему удастся уговорить уборщика внутренних помещений раздобыть ему чего-нибудь.
«Мне только что сообщили, — сказал громкоговоритель, — мне только что сообщили, что капитана Команды Синих нет в его палатке. Доктор Пол Протеус, доктор Пол…»
XX
Золотой тюрбан шаха Братпура, так и не развернутый до конца, свисал с вешалки для шляп в Майами Бич, как полотенце в общественном туалете.
— Пуку пала коко, пуку эбо коко, ниби аки коко, — сказал шах.
— Что угодно этому иностранному джентльмену? — осведомился Гомер Бигли, владелец парикмахерской.
— Он желает снять немножко с боков, немножко сзади, а верх не трогать, — пробормотал Хашдрахр Миазма из-под горячего полотенца, сидя в кресле парикмахера рядом с шахом.
Доктор Юинг Дж. Холъярд, покусывая ногти, расположился в одном из кресел для ожидающих, пока его подопечные впервые знакомились с искусством американского брадобрея. Он улыбался и кивал головой в ответ на любые обращенные к нему слова, но не слышал абсолютно ничего, кроме мягкого похрустывания конверта во внутреннем кармане его сюртука, когда он нервно поеживался, стараясь обрести покой, которого кресло это никак не могло ему предоставить. Письмо это было от чиновника, ведающего личным составом в Госдепартаменте, и оно в погоне за Холъярдом проделало путь от Нью-Йорка в Утику, на Ниагарский водопад, в Кэмп Драм, в Индианаполис, в Сент-Луис, в Порт Райли, в Голливуд, в Гранд Кеньон, в Карлсбадские пещеры, в Хэнфорд, в Чикаго и в Майами Бич, где он пробыл достаточное время для того, чтобы письмо, наконец, поймало его — настигло его подобно метательному дротику и вонзилось, дрожа, между лопаток его души. Доктор Ю. Дж. Холъярд был красен как рак после дня, проведенного на пляже, однако под этой личиной здоровья и бодрости духа он был мертвенно бледен от страха. «Мой дорогой мистер Холъярд, — так начиналось это письмо. — Мой дорогой мистер…»
Пока Холъярд был занят своими печальными думами, Гомер Бигли привычным жестом, выработанным всей его жизнью, посвященной парикмахерскому искусству, выбрал нужные ножницы, пощелкал ими в воздухе над священной головой и, как будто его правая рука управлялась тем же самым нервом, что диафрагма и голосовые связки, принялся одновременно остригать волосы и говорить — говорить, обращаясь к не понимающему ни слова шаху примерно так же, как бальзамировщики разговаривают с телом.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51
Поиск книг  2500 книг фантастики  4500 книг фэнтези  500 рассказов