А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Для меня не существовало ничего, кроме грациозной, стройной спинки, этих покачивающихся бедер, и... — Фриссон сглотнул слюну, — и моей мечты о том, что прячется под ее облегающей юбкой.
Какое мастерское описание! Лучше любого порнофильма!
— Значит, она повела вас в свой дом?
— Нет. Она вдруг обернулась ко мне, а я вижу: Жильбер сразу же остановился и быстренько отвернулся. Нимфа поманила меня, и я с радостью бросился к ней, но она отступила в сторону, и я проскочил мимо нее. Я повернулся, а она — бежать. Я бросился за ней, но тут между нами встала эта стена из деревьев, и я только бился об нее и рыдал о своей потере. А потом меня словно обдало жаркой волной — и тут же все исчезло...
Жильбер стонал и не открывал глаз.
— ...А потом сладкие, пухлые губы на краткий миг коснулись моей руки. «Сидите тут, — сказала нимфа, — покуда вы мне не понадобитесь. Одна игрушка у меня уже есть. Буду играть, пока не заиграю его до смерти. Мне с ним надо наиграться, и тогда я займусь вами. Молитесь же, чтобы он поскорее утолил мою страсть». Я закричал, бросился к частоколу и чуть не сломал себе плечо, но она только рассмеялась... Зашуршала листьями — и она исчезла.
— Я умолял его не молиться! — хриплым голосом проговорил Жильбер.
— Правда, умолял? — обернувшись к нему, спросил Фриссон. — Я ничего не слышал. Я ничего не чувствовал, кроме жестокой утраты. Я закрывал глаза и вызывал воспоминания о нимфе.
— В общем, она тебя сцапала, — заключил я. — Но она вас хотя бы кормила?
— Увы, не она сама — какой-то лающий монстр. Говорить не умеет, только жутко воняет мускусом.
Как интересно — у нимфы имелась охрана. Судя по всему, растение, но какое? Да что толку сейчас от классификации? Я глянул на Унылика и решил, что наши с нимфой шансы, пожалуй что, равны, ведь на нашей стороне Фриссон, который будет снабжать меня стишками.
— Не люблю кому бы то ни было причинять боль, но надо же вас как-то вытащить. Откуда вы вошли в эту клетку? В каком месте деревья сомкнулись?
— Вон в том, — указал Жильбер. — Я хорошо помню: я ведь, как только понял, что деться мне некуда, сразу отвернулся, чтобы только не видеть похотливую ведьму, и тогда уставился на дерево с раздвоенным стволом.
Я посмотрел в ту сторону, куда указывал Жильбер. Стволы были искривлены так, словно являли собой мужское и женское тела, слившиеся в любовном экстазе. Подул ветер, и я явственно увидел их движения. И как это Жильбер не углядел?
А так, что Жильбер — чистая душа, а я — старый распутник. А уж фрукты, растущие на этом дереве, мне и вообще представились воплощением чувственности — сдвоенные набухшие шары, немного удлиненные — так просто было увидеть в них анатомические детали человеческого тела... кожица у фруктов была такая нежная, такая мягкая, ее так хотелось погладить. Я тряхнул головой. Вот уж распутник, так распутник!
— Вы, надеюсь, не ели эти фрукты? — опасливо спросил я.
— Я пробовал сорвать один, — ответил Жильбер, — но только я протянул руку, как фрукт отскочил, и теперь до него не дотянуться.
— Кокетничает, — пробормотал я. Я ведь знал, что деревья тоже обладают сексуальностью. — Ладно. Если дверь с другой стороны, дайте-ка я погляжу, как она закрывается.
И я отправился к другому краю клетки. На ее крыше ветки густо поросли листвой. Я самым внимательным образом осмотрел углы. И конечно, нашел то, что искал. К угловому стволу дерева почти вплотную примыкала лиана толщиной с само дерево. Лиана выпустила множество отростков, и они скрепили ее со стволом. Отростки были крепкие на вид. Я растерянно смотрел на них.
— Терпеть не могу причинять боль живому существу...
— Не надо! — быстро вмешался Фриссон. — Я подожду. Я с радостью подожду, я готов ждать хоть тысячу дней, лишь бы только она пришла и попросила, чтобы я развлек ее!
— Как ты можешь! — вскричал Жильбер. — Неужели ты готов сам броситься в объятия греха, лживый ты человек!
— Я — поэт, — напыщенно заявил Фриссон. — Ты говоришь о каком-то грехе, но стоит мне только представить это великолепное создание, как всякие слова теряют значение.
— Но эти слова много значат для меня! — Жильбер бросился ко мне, вцепился в лианы, яростно сотряс их. Была бы у него воля, он бы сейчас мог сдвинуть с места тонн пять. Жильбер, кстати говоря, кое-чего добился — лианы запищали.
— Прекрати! — крикнул я. — Им же больно!
— Какая тут боль, когда речь идет о целомудрии! — взревел Жильбер. — Да и вообще, что такое боль какого-то растения? Ответь, ради Бога!
— Именно ради Бога я тебе и отвечу! — заорал я. — Я-то думал, ты христианин!
Жильбер окаменел и уставился на меня.
— Он самый и есть!
— В таком случае скажи, разве в перечне заповедей у тебя не значится милосердие? Разве не столь же важно не причинять вреда живым существам, как и отказаться от секса?
— Нет, — ответил Жильбер, — потому что секс... — он произнес это слово и вздрогнул, — секс — одно из средств, благодаря которым мы причиняем друг другу боль и страдаем сами. Лишить женщину девственности — это значит причинить ей очень сильную боль, это значит — похитить ее драгоценное сокровище, разбить ее сердце. Поэтому испытывает боль и мужчина, вступая в связь против воли, хотя и не догадывается об этом. Даже связь с женщиной, которая уже не девственница, все равно приносит ей боль, и мужчина, ранее бывший в связи с женщиной, всякий раз испытывает боль. Это происходит независимо от того, понимают они это или нет. Это же значит, что тобой пользуются, тебя эксплуатируют!
Я был просто потрясен таким болезненным отношением к сексу. Вот если бы только я мог высказать горячее несогласие с Жильбером...
Увы, не мог. Не мог, если хотел остаться честным с самим собой. То, о чем он сказал, казалось мне правдой и так напоминало мой собственный жизненный опыт. Конечно, подобное отношение отдавало болезненностью — но, вероятно, болезненной была только эксплуатация?
— У всего есть свои пределы, — возразил я. — В определенных обстоятельствах секс может быть поистине чудесен.
— Ну да, если мужчина и женщина любят друг друга и состоят в браке!
— Любовь ни при чем, — произнес у меня за спиной гортанный, мелодичный голос. — Главное — чувствовать желание.
Вот так. Я назвал этот голос «мелодичным», но это было то же самое, как если бы я назвал шампанское прокисшим виноградным соком. Голос был веселый, приподнятый, а главное — возбуждающий. Все мое тело отозвалось на звук этого голоса, и голова у меня закружилась.
В общем, еще прежде, чем я обернулся, я принял твердое решение не поддаваться. Я твердил себе, что это всего-навсего женщина, которой хотелось получить от меня как можно больше и отдать как можно меньше. Лелея таким образом свое мужское достоинство, я медленно обернулся и сказал:
— Нимфа Тимея, я пола...
Но не смог закончить фразы. Слышанные мною описания оказались не только недостоверными — нет, они были безнадежно далеки от объективности. Она была еще красивее, еще чувственнее, еще привлекательнее, чем о ней говорили. Ведь ни Жильбер, ни Фриссон ни словом не обмолвились о ее лице — а я еще несколько секунд не мог от него оторвать глаз. Ее лицо, имевшее форму сердечка, обрамляли блестящие черные волосы, ниспадавшие на плечи. Огромные, искристые глаза цвета терновых ягод прикрывали длинные пушистые ресницы. Тонкие брови изогнулись правильными дугами. Очаровательно вздернутый носик, казалось, так и просил, чтобы его поцеловали. Губы у Тимеи широкие, пухлые, тускло-алые. Глядя на них, хотелось ощутить их вкус. Платье на нимфе было под цвет ее кожи — очень короткое и с широким вырезом, но волосы скрывали от взоров то, что открывало платье. Лишь мучительно влекущая ложбинка меж грудей обещала такие восторги, о каких любой мужчина мог только мечтать. О, как сладко было глядеть, как натягивалось на ее груди платье... Фриссон был прав — действительно хотелось протянуть руку и коснуться нимфы.
Но я выдержал искушение и сосредоточил внимание на лице Тимеи. Губы, похожие на зрелые ягоды, разъединились и выдохнули:
— Подойди же, благородный чужестранец! Разве ты не хочешь провести со мной время, войти в мою обитель и отведать моих прелестей?
Поверьте мне, я ощутил великое искушение. Искушение? Да я с трудом заставил себя не тронуться с места. Я здорово струхнул, но все же сумел пробудить в себе застарелую убежденность: чего бы эта дамочка ни добивалась, вряд ли все это предназначалось исключительно ради моего блага. Анжелика! Спаси меня!
И потом, для чего еще нужна истинная любовь!
И она спасла меня — если не сама, то воспоминание о ней. Как ни бледен, как ни летуч был ее образ, он все равно превосходил красотой более чем цветущую распутницу, стоящую передо мной. Как же это? Почему? Может быть, потому, что Анжелика так искренне, так целомудренно верила в любовь, в то всепобеждающее добро, которое любовь несет с собой. Может быть, дело было в чистоте ее души. А скорее всего и в том, и в другом, и в третьем — во всем, что соединилось для меня в этом существе по имени Анжелика.
Словом, как бы то ни было, память о ней защитила меня от чар похотливой Тимеи. Я осознал, что имею дело с магическим существом, которое пребывает у себя дома, а я, стало быть, нахожусь на поле противника и испытываемое мною к ней влечение вполне естественно.
Ну а раз так, то с волшебством надо было бороться с помощью волшебства.
— Фриссон. Дай мне стихотворение!
Скрюченная, словно паучья лапа, рука сунула мне в руку лист пергамента... Я развернул пергамент, отвел глаза от искусительной красотки и прочел следующее:
Гляжу на тебя и немею,
Сраженный твоею красою.
Готов на край света, Тимея,
Идти, как дурак, за тобою.
Любуясь твоими руками,
И грудью, и бедрами также...
Я умолк. С какой стати я должен играть на руку врагу?
Можно было догадаться. А что еще мог сейчас сотворить Фриссон, запертый в клетке на острове Тимеи? И о чем еще он, втюрившийся по уши, мог думать?
Я остался один. А мне не хотелось творить чудеса. А это говорило о том, что я в них верил, но ведь я же твердо решил в них не верить!
Ну, да. Эврика! А если слова будут не мои, а чьи-нибудь еще, значит, если чудо и произойдет, то сотворю его не я, ведь так? Даже если я чуть-чуть что-то и поменяю в стихах.
Вот так примерно я рассуждал — но логика не помогла мне развязать этот клубок противоречий. Ладно, не помогает логика — поможет Киплинг.
Жил-был дурак. Он молился всерьез
(Впрочем, как Вы и Я)
Тряпкам, костям и пучку волос —
Все это пустою бабой звалось,
Но дурак ее звал Королевой Роз
(Впрочем, как Вы и Я)...
Что дурак растранжирил, всего и не счесть
(Впрочем, как Вы и Я):
Будущность, веру, деньги и честь,
Но леди вдвое могла бы счесть,
А дурак — на то он и дурак и есть
(Впрочем, как Вы и Я)...
В этот раз не стыд его спас, не стыд,
Не упреки, которые жгут, —
Он просто узнал, что не знает она,
Что не знала она и что знать она
Ни черта не могла тут.*
Нимфа уставилась на меня. Видно, она не могла поверить собственным ушам.
— Это я-то? Безжалостная?
— Да тебе же плевать с высокой колокольни на тех мужчин, которыми ты пользуешься, — сказал я. — Все одинаково, и не важно, что тобой движет.
— Чтоб ты знал, они мне не безразличны! Я стараюсь доставлять им столько же удовольствия, сколько получаю сама!
— Ну да, только ты не думаешь о последствиях.
Главное, я вот что понял: нужно стихотворение посильнее.
И побыстрее: нимфа опустила ресницы и подобралась ко мне поближе. За спиной я слышал стоны Фриссона. А нимфа запела — запела так, что все мои гормоны разом очнулись от спячки и помчались по крови, словно очумелые. Слов я не слышал, да они и не имели значения. Как это — не имели? Еще как имели!
Ты бессердечна — в том твоя беда.
Тебя любить — башкой о стену биться,
И ты сама не сможешь никогда
И ни в кого, несчастная, влюбиться.
Нимфа не спускала с меня глаз. Они, казалось, стали еще больше. А потом глаза ее наполнились слезами, слезы побежали струйками по ее щекам. Тимея отвернулась.
— Горе мне, — всхлипнула она, — как же я могла кого-то полюбить, я, которой ведомы только телесные услады!
Мне стало стыдно. У меня за спиной закричал Фриссон:
— Чародей Савл! Как можешь ты быть столь жесток к такой восхитительной женщине! Ты просто настоящий зверь! Дама, не плачьте! Не плачьте, ибо я успокою вас, утешу!
— Я не могла... — хныкала нимфа, — не могла смириться... потому что... есть один, которого я... Почему мне стало так больно... вот здесь... в груди?
Фриссон издал отчаянный вопль:
— Чародей! Ты убил мою мечту! Убил мою мечту побыть хоть несколько часов наедине с нимфой!
— Вот как? — Совершенно обескураженный, я перевел взгляд на поэта.
Нимфа же, заливаясь слезами, посмотрела на меня.
— О да, он прав, ибо я пылаю любовью к благородному монаху, что теперь живет в моем доме. Что ты наделал, чародей? Теперь я не могу больше и думать о том, чтобы соединиться с каким-нибудь другим мужчиной, кроме него, а он не соблазнится на мои чары!
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69
Поиск книг  2500 книг фантастики  4500 книг фэнтези  500 рассказов