А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


– Что это было? – поинтересовалась я, не решаясь высунуть из-под тяжелой шкуры нос.
– Эксперимент, – прислушиваясь к творящемуся в доме, призналась Рогнеда. – Хотела, понимаешь, с новыми ингредиентами поработать. Откуда ж мне было знать, что вас черти именно сегодня приволокут!
– А когда же нам было приволакиваться, – кряхтя, стала выползать из-под шкуры Ланка, – если Маргоша вчера как кипятком ошпаренная по всему Логу бегала, вопя, что у нее снова пузо на глаза полезло. А бабаня – женщина суровая и решения на потом не откладывает.
Рогнеда сдвинула брови, и я поспешила ее утешить:
– Но бабахнуло-то здорово! И что важно, не в момент применения! – Я подняла вверх палец, хотя тут же спрятала его за спину, потому что уж больно много мы от бабани всяких жестов понахватались, что ни говори, а она у нас харизматичная старушка, ей невозможно не подражать. Пусть мы и клялись друг дружке, что не будем ей уподобляться, а то нас по первости и так дразнили «мартушками» и «мартятами». А те, кто знал, что она в паспорте имя подтерла, – еще и «Марфушками» или попросту «маленькими злыднями». А все равно нет-нет да и вылезет наружу что-нибудь бабушкино.
Рогнеда посмотрела на мой палец, хмыкнула и поднялась с земли этаким бирюковским богатырем в вонючей шкуре, фартуке, крагах и куриных перьях. Не удержалась и от того, чтобы беззлобно, но крайне обидно наподдать нам по мягкому месту.
– Ладно, валите отсюда до вечера, – и, хмыкнув, ворчливо добавила: – Ишь ты, будут они меня еще учить, чем мне мужу спину мазать.
Мы покорно отвалили. К тому же и народ стал сбегаться, чтобы посмотреть, чего это у шаманки рвануло. Ланка ворчала, почесывая пнутое место:
– Правду говорят, что все старухи – ведьмы, а все ведьмы – мужененавистницы.
Люди из-за заборов с интересом смотрели нам вслед, приезжие спрашивали местных, дескать, чего это? А те им отвечали:
– А вишь, коренные логовские ведьмы с шаманки нашей приехали дань собирать.
– Вот эти соплюшки?! – удивлялись приезжие, недоверчиво таращась на нас с Ланкой.
– Да этим «соплюшкам» лет по сто, наверное! Это они с утра морды снадобьем наштукатурили, а ты на них так глянь, ночью, – медведи со страху дохнут!
– Я все слышу! – рявкнула я, снова поднимая палец, а Ланка потянулась со стоном:
– Да ладно тебе людей пугать, щас разбегутся – где теплую кровь возьмем для омолаживания?
Любопытных как ветром сдуло, а я зубами вцепилась в проклятущий палец, успев, однако, услышать сквозь закрытые ставни:
– Ишь, какая злющая, сама себя грызет.
– Все, теперь ночь не усну, может, в кабак пойти, нажраться?
По опустевшей улице мы с Ланкой потопали к Августе, другой дурневской знаменитости, к которой тайком частенько ездили лечиться ну о-очень большие люди. Вот Августа, в отличие от Рогнеды, лицом была – ну вылитая кикимора, я уж не говорю про характер, и уж кто мог собачиться с нашей Мартой, дак это она. Знахарством Августа пренебрегала в принципе, жила только чарами, и другой такой ведьмы, по нашему с Ланкой убеждению, во всем свете не было! Она даже князей лечила, и потому все противоведьминские указы ей были по барабану. Бабулю из-за этого жаба душила, а Августа хохотала ей прямо в зеленые глазки. Правда, денежки в Ведьмин Круг присылала регулярно. Мы с Ланкой поначалу очень-очень хотели, чтобы она с бабушкой все-таки рассорилась, потому что Августа была убежденной сторонницей старой школы преподавания, когда все знания закладываются прямо в голову, отчего та трещит и пухнет, а любое недопонимание между учителем и учеником легко утрясается при помощи вымоченных в соленом отваре розог. Очень мы ее не любили первые два года, зато потом…
Августа сидела в резной беседке, выполненной неизвестным мастером в стиле эпохи Поречья, одетая ярко, но безвкусно, и вместо изысканного миренского вина, которое положено пить в таких беседках, дула из глиняной кружки вульгарное черное пиво.
– Привет богатеям! – повисли мы с Ланкой на кованой калитке.
– Да я уж слышу, что вы идете, – ухмыльнулась она, не вытаскивая носа из кружки, – опять Рогнеде всю землянку разворотили.
– Ой, да что там было разворачивать-то? – хмыкнула я, перепрыгивая через невысокий заборчик. Ланка предпочла войти как положено – через калитку. Прошлый раз они с Августой что-то не поделили, так сестрица на ограде половину платья оставила.
– Оборачиваться-то не разучились? – стрельнула глазами вдоль улицы тетка Августа.
– Что, вот так сразу? Ни здрасти, ни присаживайтесь? – плюхнулась я напротив, ногой выуживая из-под стола глиняную бутыль. – Кружки-то есть?
– Да не про вашу честь, – проворчала Августа, упорно полоща свой длинный нос в пиве и буравя взглядом сестру.
Лана шагала бодро, но каждый следующий шажок у нее получался короче предыдущего, в результате чего получалось что-то похожее на марш на месте. Глазами она рассеянно обшаривала дорожку из желтого кирпича, кустики, высаженные по линеечке, двухэтажную хоромину Августы с настоящими горгульями на крыше, только на саму хозяйку не желала смотреть. Августа тоже тихо посмеивалась в пиво, пока мне не надоело.
Я укоризненно поинтересовалась у сестры, долго ли она намерена изображать солдата на плацу. Лана немедленно выпучила козьи глаза:
– А что?
Я повернулась к Августе:
– Чего опять не поделили?
– Мы?! – удивилась ведьма, а Ланка тут же наябедничала:
– Она меня пороть обещала, если я снова в собаку обернусь. А я не виноватая, что у меня только эта страхолюдная псина получается!
Я осуждающе посмотрела на Августу, та презрительно фыркнула, едва не забрызгав меня пивом, уставшая маршировать Ланка обиженно вякнула:
– Да ну вас всех! – и для начала задрала руки, словно собираясь помолиться солнцу, а потом, хекнув, согнулась пополам, упершись лбом в землю.
– О! – оживилась Августа. – Смотри, сейчас оборачиваться будет.
С оборачиванием у Ланки было очень плохо. И я даже не знаю, в чем дело: в том, что она кувыркаться не умела или настрой у нее какой-то зверский, – но кроме огромной белой страхолюдной собаки у сестры мало что получалось. Крыса-переросток один раз получилась и еще нечто такое, что я две ночи икала от страха. Наверное, потому что кувыркалась она так же, как Брюха телегу тащила. Сначала с натужным сопением раскачивала свой зад, нервно осматривая взглядом то место, по которому должна прокатиться, после чего с отчаянным визгом поджимала руки и хряпалась на землю так, что пыль клубами поднималась.
– Раз! – подняла Августа палец после громкого падения Ланки на землю. Сопя от ненависти ко всему миру, Ланка поднялась на ноги и снова выполнила свой ритуал поклонения солнцу.
– Два! – разогнула другой палец Августа, а мне стало нехорошо, и я стала канючить:
– Может, не надо, мне плохо, она себе спину поломает.
– Сама поломает – сама вылечит, – отрезала суровая Августа, разгибая третий палец.
Ланка тоже пошла на принцип, снова вздымаясь из пыли, пошатываясь и кряхтя. А я вдруг подумала: хорошо, что девок в дружину не набирают, а то у некоторых такое упорство в крови, что, пока всех врагов не поубивают, не остановятся. А где ж для всего воинства Ланок врагов набрать? Чай, у соседних государств казна не бездонная.
– Девять, – промычала, тяжело ворочая налитыми кровью глазами, сестрица.
– Десять, – ехидно разогнула последний палец Августа, а я забеспокоилась:
– А она не сильно разбежалась? Сколько раз она собралась кувыркнуться? Того и гляди лбом в беседку врежется. Ей прямо от калитки надо было начинать.
– С соседней улицы ей надо было начать, – захихикала Августа, снова берясь за свое пиво.
Тут-то Ланка и закончила свои упражнения – на последнем кувырке, шумно и как-то даже хулиганисто ударившись лбом о резной столб. От удара ее отбросило назад, и я как-то не поняла – это считалось уже завершением двенадцатого кувырка или началом первого назад? Ведьмины чары тоже, видать, задумались, потому что целую минуту с сестрой не происходило ничего. Она полежала, раскинув руки, потом открыла глаза, поняла, что жива, здорова, не убилась, только опозорилась. Наконец, видимо решив, что пора кончать балаган, перевернулась на живот. Вот тут она с хлопком и потеряла человеческий облик.
– Тьфу ты! – плюнула в свое пиво Августа, а я ободряюще потрепала сестрицу за ухом.
Ланка стояла виноватая, стараясь спрятать лапу за лапу и стыдливо отворачивая морду. Какой-то прохожий охнул и уставился на неведомую зверюгу, а мне стало обидно за сестру, и я недолго думая велела:
– Куси его!
Ланка радостно рявкнула, так что даже Августа, раздумывавшая, стоит ли пить оплеванное пиво, выронила от неожиданности кружку. Сестра в три прыжка долетела до калитки и ударилась в нее грудью, да так, что прутья, заскрипев, выгнулись наружу. Понятно, что ее тут же бросило назад, и двенадцать положенных кувырков дались ей легко, я бы даже сказала, непринужденно, она в конце еще и проехала маленько на пузе задом наперед, отчего сарафан задрался, бесстыдно оголяя ножки.
– А-а! – заорал мужик с перепугу, Августа заржала, а я засвистела вслед, крича:
– Держи вора! Любимую собаку спер, отраду старой ведьмы!!!
Народ снова повыскакивал на улицу, но ничего, кроме явно ушибленной девки и улепетывающего мужика, не увидел. В конце улицы, наперерез убегающему, из ворот лениво вышел детина размером с волота, так же с ленцой выворотил дрын из забора и, не торопясь, шваркнул им мужика поперек, отчего последний разом повис на этом дрыне, словно постиранная тряпка. Любой, поживший в Дурневе, без труда узнал бы в волоте Митьку Кожемяку. Удивленно посмотрев на вора и не очень напрягаясь, Митька тряхнул дрыном, добренько попросив:
– Отдай собачку ведьме, мужик, а то я тебе что-нибудь плохое сделаю.
– Нету, – прохрипел мужик, показывая пустые руки, но детина этим не удовлетворился, тщательно обыскав его и вывернув карманы. После чего расстроенно повернулся к нам. – Нету собачки, Августа Игнатьевна.
– Ничего, Митенька, побегает и прибежит, – успокоила волота добрая ведьма, – она у меня неказистенькая, авось не сопрут.
– А из себя-то какая? – многоголосо заинтересовалась улица.
– А-а, беленькая, – рассеянно отозвалась Августа, – глазки зелененькие, росточку… – Она неуверенно поводила пальцами, изображая что-то среднее между кабаном и теленком.
– Ага, – сообразил народ и сыпанул по домам.
– А хорошо здесь у вас в Дурнево, – призналась все еще распластанная на земле Ланка, – тихо так, по-домашнему.
– А здесь всегда тихо, – уверила нас Августа, – когда вы приезжаете. Дураков нету по улицам шляться, когда настоящие логовские ведьмы здесь.
До вечера, когда бабка Марта объявит большой сбор всех дурневских ведьм, на котором официально заявит о будущем воцарении Маргоши в Гречине, оставалась еще куча времени и один непосещенный старый друг. Надо сказать, что при бабке мы последнее время были чем-то навроде миловидных девушек на побегушках, которые должны были оставлять у окружающих благоприятное мнение о ведьмах как о женщинах красивых, умных, с чувством юмора и тактом. Марта это дело подсмотрела в столице, у Великого Князя, который специально держал при себе пару молодых улыбчивых боярских детей, которые ничего не делали, а только разъезжали по округе да ходили по общественным собраниям, улыбаясь, задарма вином угощая и рассказывая, какой князь-батюшка замечательный человек. А еще при князе был боярин Дормидонт, степенный важный старец, – дак тот все больше по монастырям и академиям диспуты устраивал, и с большим успехом!
Мы с Ланкой сразу решили, что не будем делиться на умную и красивую. У нас этого добра у обеих навалом, вон как нас местные уважают, даже носа на улицу не кажут. А к последнему важному для нас человеку в Дурнево – предстоятелю храма Пречистой Девы отцу Архиносквену мы ходили по очереди, играя в камень, ножницы и бумагу.
Сегодня «Дормидонтом» выпало быть мне. Я присела, обхватив колени руками, и кувыркнулась пару раз через голову, повизгивая, когда под спину попадали острые камушки. И на четыре лапы встала кошкой пыльного цвета, с белой манишкой и умненькими зелененькими глазками.
– Ой, какая фря! – тут же засюсюкала моя сестрица.
Я вытянула вперед лапы, прогнула спину, потягиваясь, и стала тереться об ее сапожки, мурлыкая по-кошачьи:
– Фр-ря, фр-ря…
Голоса у нас с сестрой были один в один, и если бы кто глянул через забор, то решил бы, что Ланка – дурочка, сама с собой разговаривает. Этой схожестью глаз и голосов у меня, Ланки да и самой бабки та бесстыдно пользовалась в своих аферах, но мы ее не осуждали, а, напротив, со всем рвением молодости перенимали ее бесценный опыт.
– Ну все, – бойко приподнимаясь, подхватила меня на руки Ланка, заметив, что я в порыве кошачьего восторга принялась когтить ее замшевую обувку.
Я вскарабкалась ей на плечо и начала тереться шерстяным боком о ее щеки, зная, что она терпеть не может, когда ей щекочут уши.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66
Поиск книг  2500 книг фантастики  4500 книг фэнтези  500 рассказов