А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

– Кучкин уходит с белым флагом. – Валере всегда везло. – Я запустил в него подушкой.
Али-Бабай не был убит, он был даже не ранен: лишь одна из пуль подземных партизан рикошетом угодила ему в грудь, защищенную толстой кожаной кирасой. Зато ответные его пули в кого-то попали – араб сказал, что слышал вскрик (позже, впрочем, стало ясно, что он либо приврал, либо ошибся).
Успокоившись, мы расселись в устье штрека, кто на чем, и обсудили создавшееся положение. Начали, естественно, с поступка Гюльчехры. Али-Бабай поведал, что его старшая жена всегда была крайне впечатлительна и возбудима, а с некоторых пор и вовсе заболела вздорностью поведения и гипертрофированной страстью к определенного рода удовольствиям. С помощью остальных жен ему удавалось справляться с ней без особых треволнений, и борьба проистекала даже с некоторой пользой для подземного сообщества: психологические особенности Гюльчехры вносили в быт подземелья определенное разнообразие и давали повод для разговоров. Но с появлением гостей женщина стала неуправляемой...
– А почему ты ее не связал? – поинтересовался я.
– Связывал, однако недавно мне показалось, что у нее наступила депрессия, и я ее освободил, – ответил Али-Бабай взвинчено. – У нее всегда после истерик наступает депрессия, и она на пару дней становится вполне сносной.
– Гюльчехра, естественно, знает расположение всех складов с продовольствием и керосином для ламп?
– Да, конечно, знает. Она у меня завскладом.
– И, скорее всего, Баклажан с полковником в настоящее время находятся где-то рядом с ними, – констатировал я, обращаясь к товарищам.
– Кто владеет керосином и продовольствием – тот владеет нами, – сочинил сентенцию подземный араб.
– А где эти склады? – поинтересовался Кучкин, тестируя ладонью щетинистость подбородка и щек.
Из ответа стало ясно, что склады находятся в сухом и хорошо проветриваемом восьмом штреке, пробитом на запад из квершлага, соединяющего второй и четвертый штреки.
Подумав с минуту, я предложил план:
– К этим складам можно подойти с двух сторон – со стороны ствола штольни и со стороны квершлага. Надо разделиться на две группы и напасть на них с двух сторон...
– Глупо воевать, когда можно помириться, – покачал головой Веретенников. – Нам же делить с ними нечего. Баклажан с Полковником побоялись, что вы их убьете, вот и сбежали...
– Делить нечего? – взвился я, поняв, что Валерий не прочь переметнуться в лагерь противников. – А воздух? Они побоялись, что мы их прикончим из-за воздуха. А почему побоялись? Да потому что будь они на нашем месте они давно бы нас прикончили по этой самой причине!
– Врешь ты все, – поморщился Кучкин. – Убивать друг друга из-за воздуха еще рано – никто пока и не думает задыхаться. Ты, Черный, никак не возьмешь в толк одну весьма простую истину, не возьмешь, хотя совсем недавно учитывал ее в своих расчетах. Напомню ее тебе: чем меньше рабочих рук на штольне, тем меньше у нас шансов пробиться на свободу. И поэтому мы должны делать все, чтобы в штольне было больше здоровых людей и поменьше трупов, должны, если, конечно, считаем себя умными людьми.
– Ты что, предлагаешь сдаться Баклажану? – дошла до меня суть сказанного Кучкиным.
– Не сдаться, а попытаться примириться, – ответил Сашка, решительно вставая на ноги. Через минуту он шел по стволу штольни время от времени выкрикивая:
– Иннокентий Александрович, не стреляйте! Это я, Кучкин!
Покачав на этот поворот событий головой, Али-Бабай подошел ко мне и сказал, что его бывшие пленники действительно устроили засаду у винного склада. И поэтому мы без опаски можем идти в его логово с тем, чтобы подкрепиться и все спокойно обсудить. Да и обороняться в нем удобнее – подступиться к нему можно только с одной стороны.
– Ну что, пойдем? – согласившись с ним, обернулся я к Валере.
Веретенников – спокойный, решившийся – отрицательно покачал головой и сказал:
– Вы как хотите, а я тоже пойду к Баклажану. Понимаешь, Черный, я – убежденный пацифист и так же, как Саша, считаю, что в нашем положении худой мир лучше доброй ссоры. Так что не обессудь.
И ушел вслед за Кучкиным.
А я уселся у стенки, думая, что если события и дальше так будут развиваться, то мы с Али-Бабаем останемся вдвоем против всех.
– Пойдемте за ним следом, потушим фонари и пойдем, – проводя Веретенникова взглядом, предложила до того молчавшая Синичкина. – В случае чего он прикроет нас своим пацифистским телом.
* * *
...Мы разошлись с Валерой на повороте к логову Али-Бабая. Перед тем, как свернуть, я предложил ему оставить свои намерения, но он отказался. Мне ничего не оставалось делать, как обозвать его кретином и идти вслед за Синичкиной и подземным арабом. Не успел я прошагать и пяти метров, как тишину штольни хлестко разорвал выстрел и следом за ним крик. Дикий, протяжный крик Веретенникова. Я бросился в ствол, но был остановлен засвистевшими навстречу пулями.
В кают-компанию я пришел со слезами на глазах. Увидев их, Али-Бабай положил мне руку на плечо и сказал по-русски примерно следующее:
– Не плач, Черни... Твой друг жива. Мертвый так не кричит. А если умирал – Аллах его рай забирал.
Взяв себя в руки, я похвалил его за успехи в изучении русского языка и попросил поднять мне настроение. Али-Бабай понимающе кивнул и ушел. Вернулся он минут через пятнадцать с бутылкой вина, двумя запасными обоймами к моему "макару" и несколько противопехотными минами в обильной смазке. Отдав все это мне, удалился, пообещав возвратиться через шесть часов.
Заминировав единственный подход к кают-компании, я выбил у бутылки с вином ее пробковые мозги, устроился рядом с ушедшей в себя Синичкиной и принялся поминать Валеру.
"Бог так решил, – думал я, посасывая портвейн, оказавшийся совсем не плохим. – Бог решил, чтобы я оставался в заточении в этой сволочной штольне, а Валеру забрал к себе в райские кущи. И ему не надо будет мириться с Баклажаном, а потом два года долбить камень... Что ж, Валере всегда везло, он всегда мог устраиваться".
А Синичкина не пила, она была бледна и по-прежнему о чем-то своем думала. Проникнувшись ее неподдельной грустью, я попытался утешить девушку, но она, недоуменно взглянув, отодвинулась. А потом вовсе свернулась калачиком и мгновенно уснула.
Обиженный ее недружелюбием, я выпил один за другим два стакана, устроился рядом с девушкой и, поворочавшись минут пятнадцать, задремал.
...Сначала мне снилась дочка Лена. Она спрашивала у Ольги, где ее папа. Ольга отвечала, что он уехал далеко-далеко работать и вернется очень нескоро. Лена не поверила, сжала кулачки и сказала:
– Я знаю, что ты прогнала папу! Он не мог уйти от меня сам!
Ольга отвечала, что папа не может жить спокойно, как все люди, и она устала от него.
– Если ты не вернешь его, то я быстро-быстро вырасту и уеду его искать, – выкрикнула Лена и убежала в темноту.
В темноте был я. Не говоря ни слова, дочь подошла ко мне, взяла за руку и куда-то потащила.
Сон прервала Синичкина – рука девушки мягко легла мне на грудь. "Вот ведь ведьма, с дочкой разлучила, во сне разлучила, – подумал я, обозревая нежные пальчики с тщательно ухоженными коготками (один, на указательном пальце, был обломан). Как бы в ответ рука лениво заскользила вниз и завершила путь там, где я никак не ожидал ее видеть. Хозяин той части моего тела, оказавшись под "крышей", сначала сжался от неожиданности, но потом пришел в себя и начал медленно, но верно подниматься "на ноги". Ощутив ладонью твердость, рука Синичкиной исследовала ее неспешными сонными движениями. И сделала это так проникновенно, что я, моментально загоревшись, придвинулся к девушке и поцеловал ее в губы.
И услышал недовольное: "Отстань..."
Я не успел расстроиться, по крайней мере, по этому поводу: с устья рассечки-чайханы кто-то презрительно хмыкнул. Обернувшись, я увидел сначала собранного в кулак Полковника, а потом и такой понятный пистолет в его твердой руке.
Когда на его хозяина положения засияла издевательская улыбка, я запустил в нее подушкой.
9. Валерка убит, Кучкин присоединился... – Белоказаки, кулаки, Эдик Стрельцов и случай в Хороге. – Полковник учит жить. – Руки связаны, щека горит, а я беснуюсь.
Одной подушкой в логове Али-Бабая стало меньше.
После того, как пух осел, Полковник умело связал Синичкиной руки за спиной и, приказав ей сидеть смирно, повел меня в тюрьму подземного араба.
В последние несколько лет мне удалось научиться не рефлексировать по поводу неудач и дефолтов, особенно если они продолжаются в Present Continuous Tens. И пока мы шли, я не пенял на судьбу, а пытался выяснить судьбу Сашки Кучкина, а также кто и зачем прикончил Веретенникова.
– Александр Сергеевич присоединился к нашей компании, – словоохотливо начал разъяснять Полковник ситуацию. – А вот Валерий Анатольевич скоропостижно скончался от полученных ран...
– Скончался? – повернулся я, чтобы увидеть перед своим носом ствол пистолета.
– Да, понимаешь, скончался, – вздохнул полковник. – Видишь ли, я ошибочно решил, что следом за ним идешь ты, идешь, чтобы, значит, неожиданно на нас напасть; и решил не рисковать...
Я до сих пор до мельчайших подробностей помню этот эпизод. Узкий штрек, бугристые стены в рудничной пыли, Полковник с "Гюрзой" в одной руке и керосиновой лампой в другой. И его лицо, подсвеченное снизу керосиновой лампой. И глаза. Глаза человека, предпочитающего убийство риску.
– Не любишь ты нашего брата, чекиста... – расшифровал Вольдемар Владимирович мой взгляд.
– Не люблю, – согласился я, возобновив движение. – И знаете почему?
– Почему? – спросил Полковник, интонацией показывая, что мое мнение по этому поводу чрезвычайно ему интересно.
– Да потому что мне кажется, что, будь я гэбэшником, я стал бы таким же, как вы, даже жестче и циничнее...
– Или был бы уволен за несоответствие...
– Совершенно верно. Органы – эта та структура, несомненно, нужная структура, попадая в которую, люди должны идти до конца, любыми средствами решая стоящие перед ними задачи. А я не люблю структур, в которых надо идти до конца, не люблю ситуаций, в которых надо идти до конца... Потому что в конце всегда одно дерьмо. Куда лучше просто ходить по горам и между ними, ходить, поднимаясь время от времени на вершины.
– Кстати, ты знаешь, что практически все твои родственники были врагами народа? – улыбнулся полковник, не желая продолжать разговор в наметившемся русле. – Я перед отъездом наводил справки.
– Нет, – буркнул я. – Родители мне ничего не рассказывали.
– Да потому не рассказывали, что свою трудовую биографию твой дед начал с банального лесоповала. А другие родственнички у тебя с одной стороны были белоказаками, а с другой все сплошь кулаками и того хуже. Мы с ними славно поработали... Тетка у тебя одна в детдоме сохранилась, да два деда, и то, потому что в Среднюю Азию вовремя сбежали.
– Тетка... Стрельцова Мария что ли?
– Да... Кстати, ты знаешь от кого у нее эта фамилия?
– Она говорила, что в детдоме ее так назвали.
– Да нет... От Эдика Стрельцова она. Тетка твоя наследницей заводов-пароходов была, но ничего у нее с футболистом не получилось, потому как от миллионеров-родителей ей один фанерный чемоданчик достался. И неудобная биография.
– Дела... Сам Стрельцов, оказывается, был у меня в родственниках, – протянул я, решая, что непременно похвастаюсь перед Синичкиной. И спросил, желая стереть довольное выражение с лица своего конвоира:
– А вы знаете, что вот эту неблагородную рудничную грязь один из ваших коллег топтал?
– В самом деле?
– В самом. На этой самой штольне у меня работал один капитан госбезопасности, геолог по образованию, его уволили из органов после того, как он на кинофильм в кинотеатре города Хорога опоздал...
– На фильм опоздал? – неискренне изумился Полковник.
– Ага, опоздал на полчаса и потребовал заново начать, а директор новый был, вовремя не сообразил, кто выступает, и скандал устроил; так этот капитан на сцену выскочил и в люстры хрустальные начал из "макара" палить... Представляете, какой был хрустальный дождь? Потом мы с ним подружились; и дружили, пока он в базовом лагере на междусобойчике в минутном раздражении из ракетницы не выстрелил. Видели бы вы, как ракета, по стенам и потолку рикошетила, до того как череп ему прожечь... Бог не фраер, он все видит – там десять человек в землянке было, а в него попала. Вот такой он был человек, этот капитан, теперь с дырявой головой ходит. Многое он мне про свою работу в КГБ рассказывал.
– А что именно?
– Рассказывал, что лишь благодаря органам госбезопасности над Таджикистаном было безоблачное небо. И в самом деле, после того, как их не стало, сразу кулябские таджики ополчились на ленинабадских, памирские – на тех и других, война, короче, между племенами началась. И до сих пор она продолжается. А раньше, как начинал какой-нибудь местный туз воду мутить, так сразу в автокатастрофу попадал или того хуже – на Колыму.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53
Поиск книг  2500 книг фантастики  4500 книг фэнтези  500 рассказов