А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Что решат, то и будет. Окружили, дьяволы! При чем
тут наука и мысль?
- Сюда, - звеня ключами командует доктор Гланц и указывает на двери
административного кабинета. - Юрий Васильевич, вы должны пройти медосмотр.
Я упираюсь. Царица Тамара доверила Гланцу ключи, значит, он заодно с
ними. Ничего я никому не должен. Я все свои долги давно отдал.
- Юрий Васильевич, я ДОЛЖЕН исполнить свой профессиональный долг!
- А я тут при чем?
Нашел, понимаешь, подопытного кролика! Пусть исполняет свой
профессиональный долг на пострадавших милиционерах.
А это что? Меня, вроде бы, пытаются тащить?
Предупреждаю: если ко мне будет применено насилие, я натравлю на Дом
ученых орду мотоциклистов!
Нет, показалось. Меня не насилуют, а пытаются уговаривать. Пахнущий
одеколоном швейцар не ко времени спешит на помощь моим мучителям, чтобы
пресечь в моем лице беспорядки, но Андрей Иванович невежливо берет его
двумя пальцами за шиворот, раскручивает вокруг оси и водворяет на свое
швейцарское место.
Гланц пронзительно глядит в меня.
- Вы меня не колдуйте, не колдуйте! - я стучу волшебной тростью по
паркету, чтобы избавиться от всей этой нечистой силы, но на этот раз
трость отказала.
- Мне позвонили из Академии наук. Я должен вас осмотреть, -
произносит Леонард Христианович, просвечивая меня взглядом.
Я затихаю, поняв, что на этот раз мне от них не отделаться. Если бы
Гланц сказал, что ему позвонил сам Президент, я бы рассвирепел. Но он
сказал сущую правду: ему позвонил какой-то швейцар из приемной Президента
и сказал, что Гланц за меня головой отвечает. Тут уж ничего не поделаешь.
Не драться же с мафией? Пусть Леонард Христианович думает, что заворожил
меня, а я буду помалкивать. Скажу по секрету: чтобы спокойно отдать концы,
нужна целая стратегия - врачи не должны знать, что у больного на уме.
Меня заводят в администраторскую и просят раздеться. Нет уж, хрен
вам, пусть санитары работают.
Меня оголяют. Я сижу в трусах на холодном кожаном диване и верчу
головой, как попугай, разглядывая стены этого вертепа. Эволюционный тупик!
Сам черт не разберет, что здесь понавешано... портреты, портреты,
портреты... Ломоносова, Менделеева, Ушинского, нынешнего президента,
Мичурина, Эйнштейна, Тимирязева, Курчатова, мой... Я же их строго
предупреждал! Опять повесили!
Здоров, курилка, давно не виделись!
Гордость советской науки!
За мной висит еще кто-то...
На портрете мне лет семьдесят, я сурово взираю со стены на себя
голого, столетнего и впавшего в детство. Леонард Христианович в это время
меня обследует - опутал проводами и шнурами с присосками из двух чемоданов
и заглядывает мне в душу.
Зря старается, моя душа давно продана, и мне не принадлежит. Там
вместо нее темное пятно.

28
ИСТОРИЯ МОЕЙ ДУШИ
Моя душа осталась неохраняемой в тот миг, когда умер мой
ангел-хранитель, волнистый попугайчик Леша. Он захлебнулся и утонул в
рассоле в блюдечке с огурцом. Впрочем, я не думаю, что охрану сняли и
оставили меня без присмотра. Просто произошла смена караула: пост сдал,
пост принял. Леша был материальным олицетворением моей души, если
выражаться высоким штилем... (А почему бы не выражаться высоким штилем,
как делал это вперемежку с матом сам Ломоносов? Мы или грешим с трибуны
высокими словесами и обстракциями - бум, бум, бум, как в пустую бочку,
или, наоборот, прикидываемся плебеями и, заигрывая с мотоциклистами,
сваливаемся в просторечное болото с лягушками - ква, ква, ква! А надо
совмещать штили и чувствовать меру).
Так вот: свою душу я приобрел за томик Надсона на одесском Привозе,
когда там царил натуральный обмен - я тебе ножик, ты мне штаны. Я
собирался выгодно обменять Надсона за четыре картофелины (надеясь втайне
на пять и соглашаясь на три), но сначала решил пройти мимо птичьего ряда.
Я сразу заметил ее: моя душа сидела в клетке на жердочке среди других
разноцветных птиц, а над ней стоял за прилавком заточивший ее в клетку
толстый и мрачный тюремщик.
Душу надо было спасать. Но как? Украсть, обменять? На что? Я был
пацаном. Я сразу возненавидел этого человека, и он это почувствовал.
- Ладно, босяк, покажи книгу, - сказал тюремщик моей души.
Он взял томик Надсона и принялся перебрасывать страницы толстым
указательным пальцем. Иногда его палец останавливался, и тюремщик читал
отдельные строчки стихов, шевеля жирными губами, будто пробовал строки на
вкус. Наконец он шумно вздохнул и сказал:
- Все-таки Надсон плохой поэт, хотя я его уважаю. Ладно, босяк...
Какую тебе птицу? Синюю? Молодец! Ты разбираешься в поэзии. Этот попугай
знает волшебную фразу. Он будет твоим ангелом-хранителем и принесет тебе
счастье. Его зовут Леша. Корми его, чем хочешь, он после гражданской войны
все ест, особенно огурцы. Адью, босяк!
И я ушел с Привоза без картофеля, зато с собственным
ангелом-хранителем. Адью так адью.
Волшебную фразу я услышал от Леши в тот же день, когда вернулся домой
и угостил его огурцом - в доме, кроме огурцов ничего не было. Леша клюнул
огурец, закрыл от удовольствия глаза и одобрительно произнес:
- По рыбам, по звездам проносит шаланду, три грека в Одессу везут
контрабанду.
- Это и есть твоя волшебная фраза? - хмуро спросил попугая мой отец
Василий Афанасьевич Невеселов.
Но Леша ничего не ответил, затрепыхался и застенчиво прокукарекал.
- Меняла! - презрительно сказал мне отец. - Его же кормить надо!
Он отвернулся лицом к голой стене, где еще недавно висел ковер с
оленями, а Леша виновато посоветовал:
- Контрабанду!
- Где я тебе возьму контрабанду? - вздохнул отец.
Продавца птиц я больше никогда не встречал, но все же еще раз увидеть
его пришлось. Через много лет я прочитал в томике стихов Багрицкого
стихотворение с этой фразой и с изумлением узнал на портрете астматичного
толстяка. Кто же мог знать, что птицелов, одаривший меня синей птицей, был
самим Эдуардом Багрицким! Я до сих пор изумлен. Леша знал множество разных
фокусов - он гавкал, кукарекал, скрипел дверью, щелкал ружейным затвором,
цокал подковами, сипел пустым краном, но по-человечески произносил лишь
одну фразу. Зато какую! Это всем фразам фраза.
Когда я стоял перед выбором: остаться в Одессе или удрать в Москву,
мой ангел-хранитель одобрительно советовал:
- По рыбам, по звездам.
И я, похоронив отца, успел уехать до начала известной одесской
вакханалии, а потом случайно узнал, что за мертвым отцом приходили и,
чтобы не пропал ордер на арест, спросили обо мне. "Его нет", - ответили
соседи. "На нет и суда нет", - решили приходившие.
- Жениться? - спрашивал я.
- Проносит шаланду, - подмигивал Леша, и я не женился.
Принять предложение опального академика Эн и уйти, как партизан, в
лес? Уехать в Ленинград на Новый год? Плюнуть на все и закатиться с
японочкой на Чукотку? Начать новый журнал? Мой ангел-хранитель был в курсе
всех моих дел.
Он сидел у меня на плече, когда произошла авария. Мы с ним получили
одинаковую дозу. Его друзья-воробьи после взрыва разучились прыгать и все
передохли, но Леше все было нипочем, хотя он тоже долго болел - из
голубого сделался ярко-синим и стал шепелявить. Он садился на подоконник,
стучал клювом в окно реанимационного отделения и произносил волшебную
фразу:
- По рыбам, по жвеждам проношит шаланду, три грека в Одешу вежут
контрабанду.
Потом он лежал со мной в клинике и восемнадцать раз улетал на
похороны моих сотрудников. Потом воспитывал Татьяну. Потом состарился, но
жил еще очень долго.
Как он жил, как он жил!
Он ни за что не хотел умирать, тянул из последних сил и перевыполнил
норму, отпущенную природой волнистым попугайчикам, раз в пять или шесть. В
конце жизни он ослеп, сдурел, из синего сделался желтым, потом белым;
облысел, хвост облез, потом выпали все перышки, и Леша превратился в
голенького пульсирующего цыпленочка. Голоса зверей он позабыл, волшебную
фразу не произносил, а когда чувствовал присутствие посторонних (в
особенности врачей), от злости стрелял в них из нагана, выпуская ровно
семь пуль: "Трах-тах-тах-тахтах-тах-тах..."
В те дни, когда я пробивал "Науку и мысль", Леша сидел в блюдечке с
рассолом, ел огурец и умер после того, как я прочитал ему разрешение
Госкомиздата, одобрительно прошептав на прощанье:
- В Одешу...
И, шепелявя, отправился в последний путь по рыбам, по звездам...
надеюсь, обратно в Одессу, к своему прежнему хозяину Птицелову.
Пост сдал.
Кто теперь вместо Леши охраняет мою душу?
Похоже, одна из тех худых ворон, которые живут на проспекте имени
академика Эн. Одна из этих дьявольских птиц только делает вид, что клюет
что-то на льду около моего дома, а сама присматривает за мной одним
глазом. Вороны живут долго; возможно, именно эта ворона так же смотрела на
князя, предположим, Игоря...
Пост сдал, пост принял.

29
С тех пор меня преследуют медики. Татьяна гонит их в дверь, они лезут
на балкон. Они давно замучили Владика и чету Чернолуцких, но телекинез,
телепатия и ясновидение их уже не интересуют. Им нужен Я. Нехитрая логика
случайного эксперимента с Лешей подсказывает им, что... вот именно. Они
сравнивают меня с попугаем и, по аналогии умножая 75 (средний человеческий
возраст) на 6 (Лешино перевыполнение природной программы), получают 450
лет моей предполагаемой жизнедеятельности.
Глупцы. Они думают, что мой организм зациклился на долголетие. Они
собираются еще 350 лет наблюдать за тем, как я буду слепнуть, дуреть,
желтеть и превращаться в какую-нибудь дрожащую тварь, в какого-нибудь
дреопитека с красными свисающими ягодицами. Они думают, что у меня,
возможно, вырастет хвостик. Иметь дело с любыми врачами - безумие, и я
доверяю щупать себя только прекрасной Чио-Чио-сан с острова Хонсю,
мутантке из Нагасаки в третьем колене, когда она иногда приезжает в
Кузьминки. Она не корчит из себя врача, а просто ведет скрупулезное досье
на всех живых и мертвых на Земле, кого когда-нибудь шарахнуло радиацией по
генам. Она одна знает, что я не простой смертный.
А кто сказал, что я простой смертный? Я, который обманул самого...
Пардон, я, который пытается обмануть САМОГО и делает это пока успешно.
Но об этом - молчок!
Так что Леонард Христианович зря старается - до моей души ему все
равно не добраться. Он так хорошо загипнотизировал меня, что я не могу
пошевелить пальцем, зато вижу сквозь стены, читаю его мысли и, вообще,
знаю все, что происходит вокруг - а он вместо моей души видит сплошное
засвеченное пятно. Так я согласен лечиться. Так я даже люблю лечиться -
когда вижу врача насквозь.
О чем же думает Леонард Христианович?
Он мечтает быть рядом со мной в мою последнюю минуту, наблюдать за
последним вздохом. Чтобы я с умоляющей надеждой смотрел на него, а он,
показывая на меня пальцем, сказал бы громко, чтобы все услышали:
- По вине этого человека много лет назад было закрыто и продано за
границу целое фундаментальное направление в отечественной биологии!
- Как продано?! - ужаснулись бы все присутствующие этому
политическому обвинению.
- За японский сервиз и зонтик! - ответил бы Гланц, имея в виду мою
связь с японочкой.
- Это правда?! - спросили бы меня. - Покайтесь перед смертью, Юрий
Васильевич!
- Во я вам буду каяться! - прошептал бы я, не в силах скрутить
пальцами соответствующую фигуру.
И тогда Леонард Христианович вышел бы на бетонный пустырь, задрал бы
палец в небо параллельно трубе треснувшего кузьминкинского реактора и
выдал бы мне посмертную характеристику:
- Этот человек навредил в биологии больше, чем сам академик Эл!
И чтобы с этой характеристикой дьяволы, похожие на двух санитаров,
потащили меня к своему Хозяину...
Но в последний момент Гланц сжалится, вылечит меня наложением рук, а
я, поднявшись со смертного одра, с благодарностью произнесу:
- Приношу вам свои извинения, Леонард Христианович! Спасая меня от
смерти, вы доказали, что я был не прав, препятствуя развитию вашего
фундаментального направления. Возвращайтесь из "Скорой помощи" в большую
науку и просите у меня все, что нужно для своих парапсихологических
исследований: деньги, сотрудников, аппаратуру, трехкомнатную квартиру. А
насчет той японочки... Я раскаиваюсь, порываю с ней всякие международные
отношения и отдаюсь в руки отечественной медицины.
Но я, конечно, шучу.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24
Поиск книг  2500 книг фантастики  4500 книг фэнтези  500 рассказов