А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

"Хочешь к окну?" - "Все равно темно". "А у тебя лицо успело
подзагореть, щеки горят". - "Это у меня от тебя щеки горят, Саша". "Давай
выпьем еще кофе?" О предстоящем я старался не думать; глупо строить досужие
версии, ничего не зная - обрывки их во множестве долетали до меня и в
очереди на регистрацию, и в очереди у трапа, уши вяли. Соседи шелестели
газетами, вспыхивали то тут, то там вертевшиеся вокруг катастрофы
приглушенные разговоры - я все не пытался Стасин взгляд, все посматривал на
нее сбоку, но она сидела, уставившись перед и точно окаменев, и лишь обеими
руками гладила, ласкала, баюкала мою ладонь, отчаянно припавшую сквозь
неощутимую белую ткань к теплой округлости ее бедра. Только когда пилот
отцепился от силовой тяги и, подруливая в аэродинамическом режиме, стал
заходить на посадку, Стася, так и не пожелав встретиться со мною взглядом,
внезапно начала читать. У нее даже голос менялся от стихов - становился
низким, грудным, чуть хрипловатым. Страстным. Будто орлица клекотала. Это
был голос ее естества, так она стонала в постели, и я гордился: мне
казалось, это значило, что иногда я могу дать ей такое же счастье, какое ей
дает основа ее жизни, ось коловращения внешней суеты - ее талант. "Как бы
повинность исполняю. Как бы от сердца улетаю тех, что любил. Тех, что
люблю". У нее было много текстов, написанных от лица мужчин. Наверное, тех,
с которыми она бывала; я догадывался, что мужчин у нее было побольше, чем у
меня женщин. Если этот текст был из тех, что она написала по дороге сюда,
значит, так она представляла себе меня. На душе стало еще тяжелее - она
ошибалась. С ней я не испытывал никакой повинности; наверное, я просто
запугал ее, слишком часто и со слишком большим пиететом произнося слова
"долг", "должен"... как она бесилась, когда я, вместо того, чтобы сказать
"Вечером я хочу заехать к тебе" говорил "Вечером нужно заехать к тебе"; а
для меня это были синонимы. От ее сердца я никуда не улетал и не мог
улететь. Я просто этого не умел. От лица мужчин она тоже писала себя.
Столица встретила нас ненастьем. Лайнер замер; Стася, поднявшись, набросила
плащ. Он был еще чуть влажным. И багаж ее был еще чуть влажным - тот же
косой, холодный дождь, который напитал его влагой поутру, окатывал его
теперь, вечером, когда носильщик, покряхтывая и покрикивая "Поберегись!",
катил его к стоянке таксомоторов. Дождь то притихал, то, повинуясь злобному
сумасбродству порывов ветра, вновь набрасывался из промозглой тьмы, он шел
волнами, и недавнее грузинское сияние уже казалось мимолетным радужным
сполохом, привидившемся во сне. Засунув руки в карманы грошового китайского
плащика, небрежно набросив капюшон и даже не утрудившись застегнуться,
Стася в легких туфельках шагала прямо по ледяному кипению черных луж.
- Не простудилась бы ты, Стасенька.
Она будто не слышала. В бешеном свете посадочных огней ее лицо призрачно
искрилось. Она так и не повернулась ко мне. Мы так и не поцеловались на
прощанье. Хотя меня никто не встречал. Над нами то и дело с протяжным
шипящим шумом планировали идущие на посадку корабли, их позиционные огни
едва пробивались через нашпигованный водою воздух. Мы с носильщиком
перегрузили Стасин багаж, я сунул парню целковый ("Премного
благодарен-с..."), стася молча шагнула в кабину, молча захлопнула дверцу и
таксомотор повез ее в скромную квартирку, которую она вот уж год снимала в
третьем этаже приличного дома на Каменноостровском; а я, ладонью сгоняя
воду с лица, вернулся в здание аэровокзала, сдал на хранение свой саквояж -
я чувствовал, мне скоро снова лететь, и из автомата позвонил в
министерство.
- А-ле?
- Иван Вольфович!
С языка едва не сорвалось машинальное "Добрый вечер". Успел ухватить за
хвост.
- Слушаю, говорите!
- Это Трубецкой. Я в Пулково.
- Ах, батенька, заждались мы вас!
- Теперь же ехать?
- Да уж натурально теперь же. Не тот день, чтоб мешкать.
Вот и я укрылся в кабине авто. Из кармана насквозь мокрого пиджака извлек
насквозь мокрый платок, принялся тереть лицо, шею, волосы. Свет фонарей
мерцал на бегущих по стеклам струйках, крыша рокотала барабаном.
- Дворцовая, милейший.
И как последние два часа я гнал от себя мысли о предстоящем, старательно не
слушая доносившиеся справа-слева обрывки вертевшихся вокруг несчастья
разговоров, так теперь я, словно пыль из ковра, принялся выбивать из памяти
лихорадочно ласковые Стасины руки и ее мертвенный, унесшийся в пустоту
взгляд.
Великий князь Александр Петрович, Тридцать четыре года... было. Щепетильно
порядочный человек, одаренный математик и дельный организатор. Мечтатель.
Официально - глава российской части российско-североамериканского проекта
"Арес-97", фактически - правая рука престарелого Королева; ловил каждое
слово великого конструктора, всегда готов был помочь делу и своим моральным
авторитетом, и своим государственным влиянием. Мне доводилось несколько раз
встречаться с ним на разного рода официальных и неофициальных мероприятиях,
и от этих встреч всегда оставалось теплое чувство; на редкость приятный был
человек. Невозможно представить, чтобы у него были враги. Такие враги.
Таксомотор вывернул на Забалканский проспект. Молодой шофер небрежно
покручивал баранку и что-то едва слышно, угрюмо насвистывал. Сверкающее
месиво капель валилось сквозь свет фар. Время от времени под протекторами
коротко и свирепо рычали лужи.
"Арес-97". С той поры, как стало ясно, что термоядерный привод - дело
неблизкое, решено было двинуться по тому отлаженному пути, каким с конца
пятидесятых шли здесь, на планете. На стационарные гелиоцентрические орбиты
в промежуток между орбитами Земли и Марса предполагалось обычными
беспилотными устройствами с жидкостным приводом забросить две серии мощных
гравитаторов, которые, при определенном расположении - оно повторялось бы с
периодичностью всего лишь в полтора года - обеспечивали бы перемещение
корабля практически любого тоннажа с постоянным ускорением десять метров в
секунду за секунду. Инерционная фаза перелета, таким образом, вовсе
ликвидировалась бы, космонавтам не пришлось бы сталкиваться ни с
невесомостью, ни с ее неприятными последствиями, а время перелета
сократилось бы с многих месяцев до - и это в худшем случае - недель. Помимо
того, единожды подвесив в пространстве цепочку тяговых гравитаторов,
проблему коммуникации Земля - Марс можно было бы решить раз и навсегда - во
всяком случае, пока не появятся некие принципиально новые возможности типа,
например, прокола трехмерной метрики. Каждые полтора года, безо всяких
дополнительных затрат, не прожигая многострадальную атмосферу новыми
выхлопами дюз и минимально теребя еще не вполне изученные, но уже весьма
настораживающие геофизические аспекты огненного пробоя неба, станет можно,
если возникнет на то желание, отправлять к Марсу корабль хоть с двадцатью,
хоть с тридцатью людьми на борту, или даже целые эскадры по восемь - десять
кораблей с пятичасовыми интервалами; а горячие головы уже размечтались о
колонизации красной планеты. Тяговая цепочка должна была состоять из
двадцати звеньев - десять гравитаторов обеспечивали бы разгон от Земли и
обратное торможение на пути к Земле, десять - торможение на пути к Марсу и
обратный разгон от Марса. Если учесть, вдобавок, что за три десятка лет
эксплуатации орбитальной сети гравитаторов ни один лайнер не потерпел
аварии на тяговом участке полета, такой вариант экспедиции выглядел не
только более экологичным, не только более дешевым, но и куда более
надежным, нежели любой реактивный - даже если бы Ливермор или Новосибирск
выдали, наконец, термояд. Полет намечался на сентябрь девяносто седьмого
года. Осуществление проекта шло со всеми возможными реверансами и знаками
уважения лидирующих стран друг к другу; с церемонной, поистине азиатской
вежливостью соблюдался полный паритет. Голова в голову, гравитатор к
гравитатору - мы штуку, и они штуку, приблизительно раз в полгода, но не
обязательно в один и тот же день. Мы разгонный, и они разгонный. Они
тормозной - и мы тормозной. На первую половину июля планировался очередной
запуск - пятого и шестого из околоземной десятки; дату еще надо было
уточнять и согласовать с штатниками. Пробыв два месяца безвылазно на
тюратамском космодроме, великий князь вырвался на пару дней в столицу,
чтобы отчитаться о готовности к делу перед государем, Думой и кабинетом.
Надобно незамедлительно снестись с штатниками и выяснить, не было ли у них
попыток диверсий или покушений.
Или это какой-то их патриот шизоидный...
Бред.
Третьи страны... Есть отрывочные сведения о наличии в Японии, в Германии
кругов, задетых малым, с их точки зрения, участием их держав в
интернациональном проекте века. По их мнению, это роняло престиж их наций.
Горе-националисты, пес их ешь. Хорошо, что их мало, и что обычно их никто
не слушает. Немцы в свое время очень настаивали, чтобы "в целях соблюдения
полного равновесия участия основных сторон" все старты осуществлялись с
одного и того же космодрома, причем какой-либо третьей страны, и тут же с
беззастенчивой настойчивостью предлагали свою космическую базу в море
Бисмарка - не ближний свет возить туда через океан все материалы что
штатникам, что нам!
Нет-нет. Бессмысленно сейчас строить версии. Я тут ничем не отличаюсь от
располагающих нулевой информацией остолопов, болбочущих о массонском
заговоре и о том, что господь покарал за гордыню человека, вздумавшего
влезть на небо. Слышал я сегодня такое - смотрел на Стасю, чувствовал
Стасю, но слышал краем уха.
Все. Стася уже дома, в тепле, уже наверняка приняла ванну, залегла под
одеяло с какой-нибудь книгой или рукописью, или телеэкран мерцает
чем-нибудь развлекательным напротив постели - так славно бывает лежать
рядом, обнявшись, щека к щеке и бездумно-радостно смотреть всякую
белиберду... Хватит! Что она сейчас думает обо мне - мне отсюда не
изменить, хоть кулак изгрызи.
Или я слишком зазнаюсь, и она сейчас совсем не обо мне думает?
А ведь каких-то пять часов назад она гортанно, протяжно вскрикивала подо
мною... и танцевала: я счастливая!
Но - утром? Как презрительно она вела себя утром, у Джвари!
Господи, неужто это было? Неужели это было сегодня - жар, стрекот, синий
простор? И самая большая трагедия - то, что родная женщина держится
отчужденно.
Все, хватит.

Приехали.
2
Министерство госбезопасности располагалось в левом крыле старого здания
Генштаба. Показав слегка удивленному моим видом казаку отсыревший пропуск,
я взбежал по широкой лестнице на третий этаж - белый пиджак, светло-голубая
рубашка с открытым воротом,белые брюки,белые летние туфли; ни дать ни взять
миллионщик на палубе собственной яхты. В туфлях хлюпало. Нет, не
миллионщик, конечно - погонщик. Подневольный офицер.
Коридоры были пустынны, и, казалось, здание спит, как и полагалось бы в
этот час. Но по едва уловимым признакам, которых, конечно, не заметил бы
никто чужой, я чувствовал, что там, за каждой закрытой дверью
-разворошенный муравейник. Естественно. Таких штучек не случалось на Руси
со времен графа Палена. Правда, был еще Каракозов - совсем больной
человек... Да еще закомплексованный Пестель витийствовал в эмпиреях о
цареубийстве во благо народных свобод. Интересно, оставить его с
Александром Павловичем наедине - неужто и впрямь поднялась бы рука? Или
крепостным передоверил бы - дескать, ты, Ванька, сперва выпусти по моему
велению своею косою кишки помазаннику божию, а уж посля будет тебе воля...
Перепугали мечтательные предки Николая Павловича так, что ему потом всю
жизнь от слова "свобода" икалось - ну, и вел себя соответственно, мел
мыслителей из аппарата, оставлял одних неперечливых воров; чуть не прогадал
Россию...
Секретарь - молодец; даже бровью не повел, завидев в сих суровых стенах
такое чудо в перьях, как нынешний я.
- Иван Вольфович ждет вас, господин полковник. Прошу.
И растворил передо мною тяжелые двери.
Ламсдорф встал из-за стола и, отчетливо похрустывая плотной тканью
выутюженного мундира,пошел ко мне навстречу, протянул обе руки. Костистое
остзейское лицо его было печально вытянуто.
- Экий выюжненький, батенька, экий вы мокренький... Уж простите старика,
что этак бесцеремонно выдернул вас из картвельских кущей в нашу дрякву. Вы
возглавите следствие. И назначал не я.- он потыкал пальцем вверх.- Есть
факторы... То есть, не подумайте, Христа ради,- он всерьез испугался, что
допустил бестактность,- будто я вам не доверил бы... Но устали ж вы за
весну, как черт у топки,мне ль не знать!... Сюда, голубчик, присаживайтесь.
Мы сейчас радиаторчик включим, подсохните,- покряхтывая,он выкатил масляный
обогреватель из-за видавшей виды китайской ширмы, прикрывавшей уголок
отдыха-столик, электрочайник, коробочки со сладостями;
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36
Поиск книг  2500 книг фантастики  4500 книг фэнтези  500 рассказов