А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

– Но при чем тут Бог?
– Если Он ни при чем – все это чудовищная глупость. Смерть ничего не значит, заглаживание вины – еще меньше. Мы – муравьи на остове мироздания, появившиеся ниоткуда, ползущие в никуда. Один из нас умирает, остальные переползают через него не замечая. Вся эта долина замерзнет, и никому не будет до этого дела… никому. Но, если есть Бог… все становится архиважным… каждая жизнь, каждая смерть…
– И искупление вины?
– Не имеет смысла надеяться на это искупление, – мрачно ответил Нероне, – если только ты не готов расплатиться собственной жизнью.
– Вы идете по тонкому льду, друг мой! – мягко заметил Альдо Мейер.
– Я знаю, – кивнул Нероне. – И чувствую, как он хрустит подо мной.
Он уронил голову на руки. Мейер подошел и присел на краешек стола.
– Позвольте дать вам совет, мой друг, медицинский совет. Вы изнуряете себя работой и недоеданием. Вы не уверены, правильно ли поступили, покинув армию. Устали и начали сомневаться. Вы многое сделали для нас и продолжаете делать. А теперь, совершенно неожиданно, вас захватили мысли о Боге. Пусть мои слова не покажутся вам оскорблением, но мистицизм зачастую проистекает от плохого пищеварения, переутомления, недостатка сна и сексуальной неудовлетворенности. Прислушайтесь к совету специалиста, останьтесь дома и проведите несколько дней с Ниной. Устройте себе короткий медовый месяц.
Нероне поднял голову, и его заросшее щетиной лицо чуть повеселело:
– Вы знаете, Мейер, в этом типичная ошибка всех либералов. Вот почему вам нет места в двадцатом столетии. В отношениях с Богом возможны только два варианта: верить в него, как католики, или полностью отрицать, как делают коммунисты. Вы же хотите низвести Его до кишечного расстройства или предмета легкой беседы за кофе и сигарами. Вы же еврей. И должны знать, что из этого ничего не выйдет.
– А кто – вы? – спросил доктор.
– Раньше я был католиком.
– В этом ваша беда, – твердо заявил Мейер. – Вы можете стать хорошим коммунистом, но настоящим либералом вам не бывать. Сердцем вы абсолютист. Поэтому хватаетесь за религию. Но мой совет по-прежнему остается в силе.
– Я подумаю об этом, доктор. Я должен подумать… хорошенько подумать.
…Мередит остановился в тени смоковницы, рассеянно сорвал толстый, грубый на ощупь лист.
– Сейчас я услышал от вас именно то, что нужно адвокату дьявола: появление бога в рассуждениях кандидата в святые, осознание последствий веры, формирование прямых отношений между создателем и творением его рук. Если дальнейшее следствие будет идти в этом направлении…
– Будет, – кивнул Мейер. – В моей истории есть пропуски. Вам придется заполнить их показаниями других свидетелей, в частности, Нины Сандуцци.
– Если бы Нероне оставил записи, – задумчиво пробормотал Мередит, – как бы они помогли. По ним человек познается лучше всего.
– Записи есть, монсеньор. Они у меня.
Мередит изумленно повернулся к доктору:
– Их много?
– Большой сверток. Его дала Нина. Я их еще не открывал.
– Смогу я взглянуть на них?
Мейер помялся:
– Я еще не прочел сам. Я боюсь… точно так же, как вы боитесь попросить о чуде. Возможно, они ответят на множество вопросов, которые давно мучают меня. Я пока не был уверен, хочу ли знать этот ответ. Я намерен прочесть их сегодня днем, пока вы будете говорить с Ниной. А завтра передам их вам… и доскажу то, что еще не успел рассказать. Вас это устроит?
– Разумеется. Если хотите, отложим завтрашний разговор на день-два.
– Вы получите их завтра, – Мейер сухо улыбнулся. – Вы – хороший исповедник. Я рад, что поговорил с вами.
Глаза Мередита осветились благодарностью:
– Если б вы только знали, как мне приятно это слышать!
Мейер вопросительно взглянул на него:
– Почему, монсеньор?
– Впервые в моей жизни я начал сближаться с людьми. Я в ужасе от того, сколько времени потеряно зря и как мало мне осталось.
– Но ведь потом вы сблизитесь с Богом.
– И это ужасает меня более всего, – ответил Блейз Мередит.
В дальнем конце поместья Паоло Сандуцци распиливал упавшую оливу на дрова. Старший садовник, молчаливый, черноволосый, загоревший дочерна, с корявой, как могучее дерево, фигурой коротко объяснил, что олива должна быть распилена, дрова сложены в штабель до захода солнца, так что надо приниматься за работу и поменьше держать руки в карманах.
Паоло радовался, что работает в одиночестве. Все – новое, незнакомое. Впервые ему поручили мужскую работу, и руки плохо слушались его, казались неуклюжими, неловкими. Посмешищем становиться не хотелось, но мало стараний, требовалось время, чтобы привыкнуть к инструменту, да и вообще к жизни рядом с господами.
Солнце палило, и он снял рубашку. Затем обрубил сучки и принялся пилить основные ветви. Сухое дерево поддавалось, хотя ножовку то и дело заклинивало, и она жалобно звенела. Мало-помалу мальчик освоился, и зубья пилы начали ходить ровно, посыпая опилками лежащие на земле листья. Ему нравился звук металла, вгрызающегося в дерево, запах опилок, соленый вкус пота на губах.
Хотелось только, чтобы Розетта сидела рядом, разговаривала с ним и восхищалась. Но она собиралась прийти на виллу только завтра, и ее определили бы на кухню помогать поварам или к служанкам, убираться и протирать пыль в многочисленных комнатах. Спать ей предстояло на женской половине, деля кровать с одной из молодых служанок. Ему же выделили отдельное помещение, крохотную каморку рядом с сараем для садового инструмента, с соломенным матрацем, стулом и ящиком, на котором крепилась свеча. Но они могли встречаться за едой, гулять по воскресеньям, проводить вместе час-полтора во время сиесты. С Розеттой он чувствовал бы себя спокойнее. Не так боялся бы графини, которую еще не видел, и англичанина.
Теперь, когда Паоло поделился своим секретом с доктором, когда больше узнал об отце, у него прибавилось уверенности в себе. Теперь он знал, почему его мать и отец не поженились, как и о том, что в его влечении к англичанину нет ничего странного.
Возможно, думал Паоло, удастся найти и путь к желанной цели: вырваться из деревни и отправиться в Рим, где живут Папа и президент, на улицах бьют фонтаны, все ездят на машинах, девушки носят только красивые платья, а в домах – не только водопровод, но ванная и туалет. Художник не раз рассказывал ему об этих чудесах, и он находился в их плену. Первый шар сделан. Деревня позади, вокруг – утопающий в зелени замкнутый мир виллы. Рим стал ближе, доступнее.
Размышляя о Риме, Паоло, естественно, вспомнил Николаса Блэка, его насмешливые глаза, изогнутый в улыбке рот. Лицо художника, как живое, возникло у него перед глазами, и тут же за спиной хрустнула ветка. Мальчик вздрогнул и обернулся.
Увидел он не художника, а графиню, яркую, как бабочка, в новом цветастом платье и алой шляпке с широкими полями, защищающими лицо от солнца.
Не зная, что сказать или сделать, Паоло стоял, разинув рот, чувствуя бегущий по лицу и груди пот, но не решаясь поднять руку, чтобы вытереть его. Графиня же лучезарно улыбалась:
– Я испугала тебя, Паоло? – спросила она.
– Немного, – промямлил он в ответ.
Графиня подошла ближе, посмотрела на частично распиленное дерево.
– Я вижу, ты усердно работаешь. Это прекрасно. Если ты будешь хорошо работать, Паоло, будь уверен, ты не пожалеешь.
– Я постараюсь, синьора.
Ее улыбка приободрила его, и когда графиня подобрала юбку, чтобы сесть на ствол оливы, Паоло инстинктивно схватил рубашку и расстелил ее на грубой коре:
– Дерево грязное, синьора. Вы испортите платье.
– Как мило! – промурлыкала Анна-Лунза де Санктнс. – Твой отец поступил бы точно так же. Тебе известно, что я знала твоего отца?
– Мой отец работал у вас, синьора?
– Да нет же, дружок! – графиня рассмеялась. – Твой отец был моим другом и частенько приходил ко мне в гости. Он был синьором, благородным синьором.
И Паоло внезапно стало стыдно: он – всего лишь слуга, в то время как его отец входил в этот дом как гость. А графиня тем временем продолжала:
– Поэтому я и взяла тебя на работу, помня о твоем отце. Мистер Блэк говорит мне, что ты умен и сообразителен. Если это правда, мы, вероятно, поможем тебе стать джентльменом, каким был Джакомо Нероне.
Он обратил внимание, что графиня ни разу не упомянула о его матери, и уже стыдился ее, говорящую на грубом диалекте, одевающуюся по-деревенски, с ногами, испачканными в пыли.
– Я хотел бы стать таким, как мой отец, – быстро ответил Паоло. – Я буду хорошо работать, обещаю, – а затем, осмелей под ее улыбкой, добавил: – Я знаю совсем немного о моем отце. Каким он был?
– Он был англичанином, – ответила графиня. – Как я, как синьор Блэк и монсеньор из Рима.
– Англичанин! – изумился Паоло. – Значит, я – наполовину англичанин!
– Совершенно верно, Паоло. Разве твоя мать не говорила тебе об этом?
Он покачал головой:
– Разве она не говорила, что ты очень похож на него?
– Иногда говорила. Но нечасто.
– Я хотела бы, чтобы ты поступил в школу в Валенте, научился читать и писать, носить городскую одежду. Тогда, возможно, ты тоже смог бы стать моим другом. Ты хотел бы этого?
– И я смогу поехать в Рим?
– Конечно! – Она улыбнулась. – Ты очень хочешь в Рим, не так ли?
– Очень, синьора!
– Я могу договориться с синьором Блэком, чтобы он отвез тебя туда на экскурсию. – Графиня все еще улыбалась, но мальчик заметил, как изменилось выражение ее глаз.
– Я предпочел бы поехать с вами! – ответил он.
Графиня взяла его руки в свои, притянула к себе так, что он опустился то ли на корточки, то ли на колени у ее ног. Мальчика окутал аромат ее духов, он видел, как поднимается и опадает ее грудь под тонкой материей. Анна-Луиза пристально посмотрела на него.
– Прежде чем я смогу это сделать, Паоло, я должна убедиться, что могу довериться тебе. Ты должен научиться хранить тайны. Не сплетничать с деревенскими… ничего не говорить даже монсеньору или синьору Блэку.
– Я постараюсь, синьора. Обещаю.
– Тогда мы подумаем о поездке в Рим, Паоло. Но никому ни слова… даже матери.
– Ни слова.
Не нежная рука коснулась щеки мальчика, и у Паоло возникло ощущение, что она хочет наклониться и поцеловать его, но позади послышались шаги и раздался насмешливый голос Николаса Блэка: «Дорогая, это же сущее бесстыдство! У мальчика – еще молочные зубы, а вы уже пытаетесь соблазнить его».
– Не вам говорить о соблазнении, Ники.
Паоло не понял их английской речи, но сердито вспыхнувшее лицо графини и закаменевшее – художника, подсказали ему, что он попал в ловушку, как забившаяся в угол мышь, на которую изготовились прыгнуть сразу две кошки.
Вскоре после полудня Блейз Мередит возвратился на виллу. Утро не пропало зря. Мейер оказался хорошим свидетелем, воспоминания его были яркими, живыми. И Джакомо Нероне уже представлялся Мередиту человеком, а не легендой.
Он предпочел бы остаться на ленч у Мейера, перейти к следующему, критическому периоду жизни Нероне. Но Мейер не пригласил его, и Мередит догадался, что доктору нужно время, чтобы успокоиться, и уединение, чтобы в конце концов прочитать записи покойного.
Лежа на кровати, чувствуя знакомую боль в животе, Мередит думал о том, стоит ли ему разделить ленч с графиней и Николасом Блэком. Теперь ему совсем не нравилось положение, в котором он оказался. Как гость, он обречен на сдержанность и учтивость. Как священник не мог становиться соучастником, даже пассивным, совращения ребенка. Как адвокат дьявола – нуждался в содействии всех свидетелей.
И вновь, как уже случилось в доме отца Ансельмо, дело Джакомо Нероне отошло на второй план. Речь шла о человеческих душах, а для чего существовали священники, как не для их спасения? Едва ли можно рассчитывать на какой-то результат, просто вдалбливая людям десять заповедей. Нет смысла угрожать вечным проклятием тому, кто шествует в ад на своих собственных ногах. Остается только уповать на милосердие божье да, словно хорошему психологу, искать ту слабую струнку, задев которую, можно привести человека к покаянию. Но и в этом случае приходилось ждать удобного момента, не исключая вероятности плачевного итога. И если учесть больное тело и разум, занятый другими мыслями все трудности, стоящие перед священником, удваивались.
Когда подошло время ленча, Мередит встал, причесался, надел легкую сутану и спустился на террасу, под полосатый зонт. Николас Блэк уже сидел за столом. Он приветственно взмахнул рукой:
– Графиня извиняется за то, что не может составить нам компанию. У нее мигрень. Она надеется видеть вас за обедом.
Мередит кивнул, сел, а слуга тут же постелил ему на колени салфетку и налил в его бокалы вина и ледяной воды.
– Удачное утро, монсеньор? – спросил художник.
– Очень. Я узнал столько нового! Доктор Мейер оказался превосходным свидетелем.
– Умный парень. Я удивлен, что он не достиг в жизни большего.
Мередит промолчал. Ему не хотелось втягиваться в долгий разговор.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38
Поиск книг  2500 книг фантастики  4500 книг фэнтези  500 рассказов