А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

Биргер Алексей

Седой и "Три ботфорта" - 3. Тайна машины Штирлица


 

Тут находится бесплатная электронная фантастическая книга Седой и "Три ботфорта" - 3. Тайна машины Штирлица автора, которого зовут Биргер Алексей. В электроннной библиотеке fant-lib.ru можно скачать бесплатно книгу Седой и "Три ботфорта" - 3. Тайна машины Штирлица в форматах RTF, TXT и FB2 или же прочитать произвдеение Биргер Алексей - Седой и "Три ботфорта" - 3. Тайна машины Штирлица онлайн., причем без регистрации и без СМС.

Размер архива с книгой Седой и "Три ботфорта" - 3. Тайна машины Штирлица = 103.11 KB

Седой и "Три ботфорта" - 3. Тайна машины Штирлица - Биргер Алексей => скачать бесплатно электронную фантастическую книгу



Биргер Алексей
Тайна машины Штирлица (Седой и 'Три ботфорта' - 3)
АЛЕКСЕЙ БИРГЕР
ТАЙНА МАШИНЫ ШТИРЛИЦА
(ТРЕТЬЯ ПОВЕСТЬ ЦИКЛА "СЕДОЙ И ТРИ БОТФОРТА")
ПРОЛОГ
Привет тем, кто со мной знаком, это опять я, Борис Болдин (уже тринадцати лет, а не двенадцати, а Ваньке, моему братцу, недавно десять стукнуло), взялся записать одну историю, которая, мне кажется, и вас захватит так же, как захватила меня.
Итак, с чего начать?
Наверно, с того, как мы эту историю узнали, и почему. В общем, начну с самого начала, хоть, по сути оно и не начало а, скорее, конец.
Не помню, по какой программе, но поздней осенью мы сидели и смотрели в очередной - в тысячный, наверно - раз "Семнадцать мгновений весны". Повторяю, осень была самая что ни на есть поздняя, когда первый лед начинает устанавливаться, и мы сидим дома, потому что на период ледостава, так же, как на период ледохода, перестает ходить паромчик, соединяющий наш остров с Городом, и, соответственно, со школой, в которой мы учимся, я и мой младший брат Ванька. Местные жители чаще всего называют этот пароходик, исполняющий роль парома, "трамвайчиком", так уж повелось. Но это, в общем-то, неважно, а важно то, что деревья стояли голыми, и земля почти всюду была бурой, кроме тех мест, где густыми коврами растут клюква и брусника, с их вечнозелеными глянцевыми листьями, и где долгий мох растет. Да, представьте себе, все бурое и голое, но при этом - с золотым отливом, потому что опавшие золотые листья лежат повсюду, и ветер завывает, и небо низкое и темное, и вода - особого стального оттенка, который казался бы совсем хмурым, если бы не золотые прожилки, вплетенные в сталь. Как ветер рябь поднимет - так эти золотые прожилки и начинают просвечивать. Многим такая погода не нравится, и кажется совсем унылой, но мы, честно говоря, её любим, и гулять по предзимним лесам - одно удовольствие, особенно когда Топа - наш "кавказец", огромный добродушный волкодав - носится кругами и даже лает от радости: он, в своей мохнатой шубе, всегда рад прохладе. Отец посмеивается, что мы с Ванькой любим эту пору года как Пушкин, который написал "Дни поздней осени бранят обыкновенно, Но мне она мила, читатель дорогой..." Что ж, мы не против. А Пушкин лучше нас объяснил, почему поздняя осень так хороша. Хотя нам, признаться, все нравится, лето, весна и зима тоже.
Отец - как мне раз за разом приходится объяснять в моих историях начальник крупнейшего заповедника на северо-западе России, в краю озер, входящих в систему Волго-Балта. Остров Соленый Скит, на котором мы живем, протянулся между Городом и южной оконечностью заповедника, поэтому и до школы рукой подать, и у отца его хозяйство под боком. Конечно, в пору нестойкого льда, где-то с неделю весной и осенью, с острова не очень вылезешь, но нам так больше нравится. Когда начался нынешний ледостав, отец решил переждать его дома, а не в охотничьем комплексе заповедника. Устроить себе нечто вроде недельного отпуска, а заодно привести в порядок "бумажные" материалы - результаты многолетних исследований дикой жизни, которых накопилась просто тьма-тьмущая и которые нуждались в обработке и систематизации. Вот отец с мамой (мама - тоже биолог, она, как и отец, закончила биофак) и торчали целыми днями в отцовском кабинете, разгребая архивы и перенося все ценные данные в недавно появившийся у нашей семьи компьютер. А мы с Ванькой то гуляли, то носились по комнатам нашего огромного дома, играя в разные игры, то читали, то смотрели телевизор. Неделя дополнительных каникул - это блеск.
На третьей или четвертой серии "Семнадцати мгновений весны" и отец присоединился к нам, а потом и мама. Как потом сознался отец, он вышел к нам в гостиную, чтобы приказать: "Борька, Ванька, убавьте звук!.." Да так, только раскрыв рот, и присел в свободное кресло. Шла как раз одна из сцен, где Мюллер смеялся своим особым смехом, вот этим "хе-хе-хе", одновременно и очень вкрадчивым и очень отчетливым, а Штирлиц опять был "на грани провала". Мама выглянула выяснить, куда отец девался - и тоже осталась. Так что последующие серии, в следующие дни, мы смотрели все вместе, и родители к началу серии прерывали работу, и мама ещё подгадывала так, чтобы как раз к началу серии накрыть ужин не на кухне, как обычно, а в гостиной, на журнальном столике перед телевизором.
Отец посмеивался и покачивал головой:
- Да, фильм... Вроде, в двухтысячный раз его смотришь - а оторваться не можешь, и переживаешь, как впервые, хотя, вроде, каждую сцену способен процитировать наизусть и мысленно воспроизвести с закрытыми глазами. А когда он только вышел...
- Тогда, наверно, это вообще была сенсация, - заметила мама. Мама помладше отца, поэтому не застала какие-то времена и какие-то события.
- Не то слово! - живо отозвался отец. - Я помню... - он примолк, следя за очередным поворотом сюжета, после которого - на самом остром моменте серия оборвалась и зазвучала музыка концовки, и только после этого продолжил. - Я помню, как жизнь вымирала все тринадцать вечеров, когда фильм шел впервые. Это было... Да, это было в семьдесят третьем году, во второй половине лета. То есть, мне так помнится, что во второй половине лета - а может, это было в июне?.. - отец нахмурился. - У нас ещё вышла собственная история, связанная с этим фильмом...
"У нас" - это, надо понимать, отец имел в виду себя и своих ближайших друзей, Димку Батюшкова и Юрку Богатикова. Они все жили в одном из старых заводских районов Москвы, приблизительно посередине между Крутицкой набережной и Госпитальным Валом, и это отдельная история, как московский мальчик, а потом московский студент Ленька Болдин, стал главой заповедника Леонидом Семеновичем Болдиным, почти коренным жителем наших северных мест, и не здесь эту историю рассказывать. Главное - с ним и его друзьями вечно случалось что-то чудесное, невероятное, раза два им пришлось распутывать такие детективные истории, что просто ахнешь - я записал эти истории, и они вышли книжками под названиями "Нож великого летчика" и "Чеки серии 'Д'" - и мы с Ванькой обожали повести отца о его детстве.
- А что там было? - сразу пристали мы. - Опять передряга, в которую попали "Три Ботфорта"?
Поскольку фамилии всех трех друзей начинались на букву "Б", они долго думали, как бы это обыграть, и, в конце концов, назвали себя "Три Ботфорта", чуть не весь словарь на букву "Б" пролистав в поисках самого красивого слова.
- Да уж... - ухмыльнулся отец. - Не без того.
- И Седой там был? - жадно спросил Ванька.
Седой - это вообще почти сказочный витязь, чуть ли не Финист Ясный Сокол, если верить воспоминаниям отца и Юрия Дмитриевича (бывшего Юрки) Богатикова. Любые трехглавые огнедышащие драконы (в любом виде, хоть главарей местной шпаны с финками, хоть "валютной" мафии советского времени, хоть милиции или даже КГБ) были ему нипочем, он со всеми справлялся и любую зачарованную красавицу мог спасти. И мы очень любили истории, в которых он появлялся. Он был года на два или на три старше "Ботфортов" и всегда приходил им на выручку, когда они окончательно все запутывали и им начинали грозить крупнейшие неприятности. То с самой оголтелой шпаной схлестнутся, и Седой вмешается, чтобы из них отбивных не понаделали, то Димка, пытаясь продвинуть детективное расследование, отмочит такое, за что полагается уголовная ответственность, и Седому приходится утрясать дела с милицией... У меня все это записано в моих пересказах приключений отца и его друзей, которые уже выскочили книгами и которые, возможно, кто-то из вас прочел. Вообще-то, звали Седого Андрей Волгин, а Седым его прозвали из-за того, что у него была огромная седая прядь, появившаяся чуть не в восемь лет. Другим его прозвищем было Принц, и он, и вправду, был настоящим принцем, если не королем тех кварталов, где прошло детство трех друзей. Сперва он думал пойти слесарем на Первый Шарикоподшипниковый, но потом поступил в офицерское училище, стал очень хорошим офицером - и погиб в Афганистане. То есть, это официальная версия, что он погиб, а на самом деле такие люди не погибают, и имелись косвенные свидетельства того, что, объявив о его смерти, его на самом деле спрятали, чтобы отправить на какие-то жутко ответственные задания. Может даже, имя ему сменили, и он сам, вплоть до нынешних времен, был и остается чем-то вроде Штирлица. Или, там, Зорро, до сих пор тайком приходящим на выручку тем, кто нуждается в помощи и защите. Во всяком случае, так по рассказам отца выходило. А отец, он если что и приукрашивает - все невольно приукрашивают, когда рассказывают о своих приключениях, даже я - то самую малость.
Словом, если в истории появлялся Седой - то историю надо было ожидать увлекательную до жути, почище любого триллера.
- Появился... - вздохнул отец. - Куда б мы без него делись?.. - он поглядел на часы. - Ладно, давайте на сегодняшний вечерок сделаем перерыв в работе, и расскажу я вам, что тогда произошло... Вот только, Танюша, может чай сначала сделаем? - обратился он к маме. - За чайком и рассказывать будет приятней.
Мы с Ванькой помогли отцу и маме приготовить чай, достать розетки для варенья и все такое, а потом уселись вокруг стола, и отец начал свой рассказ.
Да, историю мы услышали такую, что я понял: её тоже надо записывать.
И вот, записал. Прежде, чем вы её прочтете, я об одном хочу предупредить. По поводу двух предыдущих историй отец сделал мне... Ну, не то, что замечание, а подсказку.
- Понимаешь, - сказал он мне, - ты все записываешь правильно и точно, а если где-то и присочиняешь немного, для красоты, то это не страшно. Может, тебе так запомнились какие-то красочные детали, что ты решил их ещё немного укрупнить. Но вот наши разговоры у тебя... то есть, смысл ты всегда передаешь верно, но мы ведь по-другому разговаривали, другими словами, а у тебя получается, что мальчишки разговаривают как по-писаному, да ещё на языке, который для начала семидесятых был не очень характерен. Другие у нас были любимые словечки и выражения, многое было другим. Наша-то речь ещё ничего, а речь Седого у тебя уж слишком литературной получается, совсем не слышно его особой манеры разговаривать.
- Но ведь я стараюсь! - возразил я. - И в книгах никогда не говорят так, как в жизни, иначе полная бессмыслица может иногда выйти. И современных слов я избегаю, и...
- Правильно, избегаешь. Но тебе надо ещё что-то придумать. Такое, чтобы перед читателем возникло твое особое царство, твой мир, в котором как у тебя герои ни говорят - все по делу.
- Так это ж проще простого! - сказал я. - Надо прямо об этом сказать. И твою историю о машине Штирлица я так и начну: "В те годы Москва была особым волшебным царством..."
- Что ж, начни так! - рассмеялся отец. - Тем более, что для тебя это будет полной правдой. Ты не застал того города, не видел его, и для тебя он такой же сказочный и нереальный, как для меня град Китеж или Эльдорадо. Мне кажется, если ты сделаешь такое вступление, все встанет на свои места.
И я начал с такого вступления, причем, сознаюсь честно, переписывал его несколько раз, пытаясь выудить самое важное из рассказов отца о городе его детства. Кое-что я записал просто потому, что так отец мне пытался объяснять, хотя до конца я не понял. Поэтому если возникнут у вас какие-то вопросы - то, на "землю" готов поклясться, такие же вопросы возникали и у меня.
Да, и ещё одно. Наверно, надо было раньше оговорить, ещё в предыдущих повестях, но мне это казалось не слишком важным, а тут отец говорит, что все-таки нужна точность. Я все песни того времени цитирую так, как отец и его друзья их знали и пели, а не так, как они теперь порой напечатаны в книжках. Например, в собрании сочинений Высоцкого напечатано "...С победою закончилась война", потому что это признано окончательным вариантом, на котором сам автор остановился, а на пленке, которую крутили во дворе отец и его друзья, передавая пленку друг другу для записи, и с которой весь квартал впервые узнал многие песни, Высоцкий поет "С победою пришла моя страна", и я цитирую именно так. И со многими другими песнями то же самое. Отец говорит, что впервые услышанные варианты так и ложатся на душу на всю жизнь, потому что из детства тебя простреливают, и если автор потом что-то изменил в своей песне, ты все равно больше будешь любить первый вариант и только его и петь, даже если изменения и к лучшему. Отец считает, я обязательно должен оговорить, чтобы люди, которые любят искать ошибки в любой книге, не могли придраться. Вот я и оговариваю.
ГЛАВА ПЕРВАЯ
ТРИ ДРУГА И ГЕШЕФТМАХЕР
В те годы, в конце шестидесятых - начале семидесятых годов двадцатого века, Москва была особым волшебным царством, прекрасным и заколдованным. Осенью тополя золотили её так, как ни один город в мире, а летом во дворах кружились тончайшие золотые пылинки, становившиеся видимыми в луче солнца будто солнце промывало золотоносную руду, по крупинке копя драгоценные запасы. Время, казалось, застыло, хотя, если оглядываться на детали, то менялось многое, и это многое слагалось в большую картину нарастающих перемен. Исчезали голубятни, хотя их ещё было немало, появлялись цветные телевизоры вместо черно-белых, возводились новые здания из стекла и железобетона, где-то высоко в небе кружили спутники и космические станции и небо не казалось больше таким недосягаемым, футболисты бегали по полю не в смешных длинных трусах, а в элегантной форме нового покроя, учителя боролись со старшеклассниками, чтобы те не отпускали запретные шевелюры под Джона Леннона, но внутренний устой каждодневной жизни, который трудно описать словами, оставался все тем же самым, сохраняясь с послевоенных или даже предвоенных лет. Это была особая система "можно" и "нельзя", особая система прав и обязанностей, распределявшихся между жившими по соседству людьми. И дело даже не в том, что такая система существовала и в чем она заключалась - бабушка кричала внуку из окна: "Только сталинский кефир не бери, бери натуральный, даже если в очереди постоять придется!", и эти упоминания о таинственном "сталинском" кефире звучали будто клаксоны старомодных машин - дело, скорее, в том, что вся эта система была нанизана, как на стерженек, на хмурую, почти военную, дисциплинированность, с которой её принимали. И оттого, когда с ближних заводов ветер доносил жесткий запах железа или пышный, почти по-сказочному пряничный, запах свежеиспеченного хлеба, то, казалось, где-то намечается великий поход, и это не агрегаты штампуют кузова автомобилей или шарикоподшипники, не с автоматической линии сходят бесконечные батоны и буханки, а где-то кузнецы в кожаных фартуках бьют молотами по мечам, и булочники в белых колпаках широкими лопатами вынимают хлеб из печей, а их подмастерья делают сухари из вчерашнего непроданного хлеба, и эти сухари хоть полгода смогут храниться в заплечном мешке... И мерещились трубы и знамена, и тонкий запах серы от чиркнувшей на кухне спички казался дымным дуновением вручную приготовленного пороха от ствола старинного мушкета... Было в этом и злое колдовство, и доброе. Злое - потому что вот это напряжение, как будто великий город вечно жил в ожидании врага, можно было объяснить только злыми чарами, наведенными на его жителей. И доброе - потому что сквозь это ожидание врага пробивались и расцветали совсем другие ожидания: великих походов за шелком и пряностями, великих странствий в мире, где предателя всегда постигнет кара и где спешившийся на секунду, чтобы глотнуть стакан красного вина, вестовой в запыленных сапогах и в малиновом камзоле всегда даст окружившим его детям потрогать его шпагу... И скакал он в одно из мест с дивными старомосковскими названиями, с трех сторон расположенных бастионами на границе того района, в котором проходило детство Леньки Болдина и его друзей: Крутицкие Казармы, Лефортовские Казармы, Покровские Казармы. А ещё были и Хамовнические Казармы, слушавшие звон церкви Николая Чудотворца в Хамовниках, и был Арсенал, и была Оружейная Палата в Кремле. Сами эти названия тоже звучали музыкой ожидания и надежды, и это было ожидание мира, в котором нет врагов, кроме дурных и подлых людей, мира, в котором благородству не умирать, а негодяям и доносчикам не увидеть, как покатится с плахи голова героя... И злое колдовство, столкнувшись с этими ожиданиями, ветшало и осыпалось, выветривалось из людских душ. Это было то, о чем говорилось в песенке Визбора - одной из песенок, которые любил насвистывать Седой:
Спокойней, товарищ, спокойней,
Тебе ещё не выбирать,
Еще не затеяны войны,
В которых тебе умирать...
Потом-то затеяли войну, в которой Седой умер - но, я уже упоминал, мне это кажется фикцией. Нельзя затеять войну, в которой погибнет такой человек, как ни старайся.
И поэтому ребята отправлялись в дальние странствия, к самому Крутицкому Теремку, который только недавно расселили. Крутицким Теремком называлось бывшее патриаршье подворье на самом берегу Москвы-реки, маленькая крепость-монастырь с высокими стенами и зданиями, выстроенными в таком кружевном стиле, что кирпич казался невесомым. После революции там сделали коммуналки, по комнатке на семью, без центрального отопления топить приходилось дровами - и без водопровода, с колонкой во дворе, с которой зимой нужно было сшибать лед, прежде чем начать её качать. Еду готовили на керосинках, на них же грели воду, и мылись в тазиках. И вот что интересно: ребята, жившие в этих комнатках-кельях, жаднее других глотали Вальтера Скотта и Джека Лондона, и мечта о дальних походах пылала в их глазах ярче. К началу семидесятых Крутицкий Теремок - или Крутицкое подворье, если хотите - совсем приходил в упадок: когда всех выселили, то хотели начать реставрацию и сделать музей или просто "достопримечательность" для иностранных туристов, но что-то не сложилось, и уже кирпич осыпался, окна и двери были выбиты, сквозь ступени лестниц пробивалась трава, а на изогнутых крышах и на переходах между зданиями и стенами проглядывали молоденькие топольки. Тополь, он ведь всюду зацепится.
Зато мальчишкам было раздолье! Кто скажет, что Крутицкий Теремок - это не шотландский замок, в котором отсиживался Алан Брек Стюарт, или не бастион, в котором держали оборону Д'Артаньян и три мушкетера, или не гладиаторская арена, на которой бьется фантастический Спартак-Кирк Дуглас, кумир мальчишек тех лет? На этом дворе воображаемый противник (злодеем никто не хотел быть) с трудом поднимал голову и спрашивал: "Стрела... черная?" И слышал в ответ: "Да, черная".
И вот в этот мир пришел новый герой - Штирлиц - и оказался совпадающим с этим миром до вдоха и выдоха, до кончика мизинца. Он тоже был из не умирающих, какая бы война ни была затеяна. Тем летом тринадцать вечеров подряд Москва вымирала - и не только Москва, но и другие города страны.
Трое друзей - Ленька Болдин, Юрка Богатиков и Димка Батюшков смотрели все серии каждый у себя дома, а по утрам собирались и обсуждали увиденное накануне. Так уж получилось, что все трое на тот момент оказались в Москве, несмотря на летние каникулы. У всех возникла, так сказать, пересменка. У Леньки Болдина - между возвращением из Литвы, где, как всегда, он отдыхал вместе с родителями (его родители - то есть, мои дедушка с бабушкой - всегда уезжали отдыхать в Литву, подгадывая совместный отпуск на первую половину лета), и отъездом на дачу вместе с бабушкой, папиной мамой. У Юрки - между, наоборот, отдыхом на даче и отъездом в Крым, а у Димки - между одним пионерлагерем и другим. В Москве каждый из них должен был провести дней четыре-пять, не больше, но уже после первых двух серий все взбунтовались: не уеду, мол, пока не догляжу до конца! Наверно, в обычных, нормальных, так сказать, условиях, этот бунт подавили бы, как "давят выступления" в "Алисе в Стране Чудес", но вы можете себе представить, что творилось, если родители только махнули рукой и признали справедливость бунта. Леньке сказали: "Ладно, уедешь с бабушкой на десять дней позже". Юрке сказали: "Ладно, стартуем, когда фильм кончится, вот только ни Киев не посмотрим, ни двух дней в Судаке не будет..." (Богатиковы собирались в Крым на своей машине, поэтому, кроме путевок, начинавшихся с определенного числа, у них были забронированы места в гостиницах, так, чтобы проделать весь путь без напряжения, с удобными ночевками в красивых "туристских" местах.) "И вообще, - добавил Юркин отец, - гнать придется как бешеному." А Димкины родители сказали: "Не хочешь ехать в лагерь - не езжай, только, учти, остаток лета в Москве проторчишь." И все родители дружно уткнулись в экраны телевизоров, вместе со своими детьми.
Так и случилось, что "Три Ботфорта" сидели летним утром под навесом опустевшего на лето детского сада (перемахнув через его ограду) и обсуждали события фильма так яростно, будто от этого зависела их собственная жизнь.
- Говорю тебе, Мюллер не найдет этого стукача, которого Штирлиц застрелил и утопил в пруду!.. - кипятился Димка, худой, чернявый, и даже в летнее время умудрившийся перепачкать одежду и чернилами и какой-то ещё пакостью, вроде вара или копоти (вполне возможно, на пустыре свинец плавил). Правда, химикалиями его одежда уже не бывала прожжена: после истории, о которой я рассказал в "Чеках серии 'Д'", Димкин отец ликвидировал его химическую лабораторию. Так что соседи могли спать спокойно, не опасаясь взрывов или замыканий в проводке.
- Ну да, не найдет! - возражал Юрка. - Ты ещё скажи, что ему пастора Шлака удастся через границу перетащить! Вот увидишь, в последний момент что-то сорвется!
- А радистку Катю он все-таки спасет... - подал голос Ленька.
- Это разумеется! - хором согласились оба друга. - Если не спасет, то и фильм снимать не стоило.
- Интересно, а с самим Гитлером он столкнется или нет? - задался вопросом Димка. - И, кстати, вы раньше не обращали внимания...
Он не договорил, потому что друзей окликнули:
- Эй, пацаны!
Это был толстый Мишка. В силу своей комплекции, он предпочел не лезть через высокую ограду, а окликнуть друзей с наружной стороны.
- Что такое? - спросил Ленька.
- Дело есть, - ответил Мишка, понижая голос до хрипловатого заговорщицкого шепота.
У Мишки вечно были "дела" и "делишки", вечно он искал случай (либо сам изобретал такие случаи) что-нибудь "толкнуть" или "крутануть". Его, конечно, малость недолюбливали за его готовность как угодно вывернуться, чтобы разжиться лишней копейкой, но, в принципе, относились к нему без особой злобы. Так, посмеивались чуть презрительно про "гешефтмахера"... Вот, кстати, и ещё одна примета замершего времени: многие немецкие словечки, схваченные на лету и порой понимаемые несколько искаженно, сохранились со времен войны, вошли в школьный обиход, и семь ребят из десяти сказали бы в то время "гешефтмахер" вместо "спекулянт". Да и звучало словно с этакой сочной загадочностью, почти как ругательство.
Да, так вот, посмеивались насчет Мишкиного корыстолюбия, да ещё приблатненные, из мелких, на него наезжали: "Слышь, толстый, тряханись на двадцать копеек, у тебя ведь всегда деньги есть". Мишка не спорил, не упрямился, делился даже охотно, но взамен всегда мог обратиться, чтобы помогли с нерадивого должника деньги получить или в обиду другим не дали.

Седой и "Три ботфорта" - 3. Тайна машины Штирлица - Биргер Алексей => читать онлайн фантастическую книгу далее


Было бы неплохо, чтобы фантастическая книга Седой и "Три ботфорта" - 3. Тайна машины Штирлица писателя-фантаста Биргер Алексей понравилась бы вам!
Если так получится, тогда вы можете порекомендовать эту книгу Седой и "Три ботфорта" - 3. Тайна машины Штирлица своим друзьям-любителям фантастики, проставив гиперссылку на эту страницу с произведением: Биргер Алексей - Седой и "Три ботфорта" - 3. Тайна машины Штирлица.
Ключевые слова страницы: Седой и "Три ботфорта" - 3. Тайна машины Штирлица; Биргер Алексей, скачать, бесплатно, читать, книга, фантастика, фэнтези, электронная, онлайн