А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

Биргер Алексей

Богомол - 6. Похоронное танго


 

Тут находится бесплатная электронная фантастическая книга Богомол - 6. Похоронное танго автора, которого зовут Биргер Алексей. В электроннной библиотеке fant-lib.ru можно скачать бесплатно книгу Богомол - 6. Похоронное танго в форматах RTF, TXT и FB2 или же прочитать произвдеение Биргер Алексей - Богомол - 6. Похоронное танго онлайн., причем без регистрации и без СМС.

Размер архива с книгой Богомол - 6. Похоронное танго = 256.87 KB

Богомол - 6. Похоронное танго - Биргер Алексей => скачать бесплатно электронную фантастическую книгу



Биргер Алексей
Похоронное танго (Богомол - 6)
АЛЕКСЕЙ БИРГЕР
ПОХОРОННОЕ ТАНГО (БОГОМОЛ-6)
Отворяй свой зев, погост,
У тебя почетный гость:
Йейтс уходит налегке,
Оставаясь жить в стихе
Крут у Времени и скор
Равнодушный приговор
Мужеству, и чистоте,
И телесной красоте.
Но теплеет грозный лик,
Видя баловней своих:
Тех, кому дано беречь,
Речью став, живую речь...
(Уистан Хью Оден.)
...Худо-бедно, в полном сборе
Встанут Яков и Григорий,
Евдоким и Константин.
(Олег Чухонцев.)
(То, что одно из имен в этом повествовании не совпадает с перечислением у Олега Чухонцева - среднего сына зовут не Евдоким, а Михаил - это не ошибка. Иначе, чем Михаилом, не могли родители его назвать. Но, кажется мне, благодаря этому "сдвигу", строки Чухонцева ещё точней и выпуклей отражают внутренний смысл того, о чем здесь рассказывается.)
ПРОЛОГ
- Воды!.. - прохрипел старик.
Внучка достала из холодильника ледяную бутыль "Угличской" и свернула ей винтовую крышку - на удивление легко, очень часто крышка на бутылках их местной минеральной воды заедала: то ли аппарат, который автоматически завинчивал крышки, был неисправен и перегревал их так, что они излишне расплавлялись и прилипали к бутылке, то ли что.
Сейчас, во всяком случае, крышка открылась легко и просто, и внучка успела поднести умирающему полный стакан - взяв стакан из того красивого набора, который старик приобрел ещё в начале шестидесятых.
- И на кого я тебя оставляю?.. - проговорил старик, опустошив с треть стакана и отнимая стакан от губ. - Ведь и не расскажешь никому, чья ты... Ни к кому за помощью не пойдешь... Все тебя будут ненавидеть... Из-за меня.
- Сейчас другие времена, дедушка, - мягко сказала внучка.
- Верно, другие... Вон, и смертную казнь отменили, так что моя профессия, вроде как, ни к чему, - старика понесло на наболевшее. - А пенсия была какая!.. Тоже все сгорело. Пятьсот рублей брежневскими - это не полторы тысячи нынешних, на полторы тысячи не разгуляешься, так? Ты уж прости...
- За что, дедушка?
- За все. За то, что только я один у тебя и есть. Да и то... Никакой. Ты вот что... Ты дом продай. И побыстрее. Поняла? На этот дом отдельная история завязана. Нельзя тебе к нему прикасаться, только мне можно было, потому что... потому что... Нет, даже тебе не расскажу, почему. Но очень тебя прошу, продай его, как только в наследство оформишь, чтобы моя душа была спокойна.
- Хорошо, дедушка.
Старик вдруг беспокойно заерзал.
- А как ты думаешь, гореть моей душе в аду или нет?
- Что ты, дедушка! За что тебе гореть?..
- Сама знаешь, за что... - старик приподнялся на локтях. - Пластинку поставь, а?
Внучка, ни слова не говоря, откинула крышку старого громоздкого радиоприемника с затянутыми золотистой материей усилителями звука и в деревянном корпусе - под этой крышкой было отделение для грампластинок - и опустила иглу на пластинку, которая так и покоилась на вращающемся круге. В последние три недели эту пластинку крутили бессчетное количество раз.
...И в даль туманную бегут года,
И так настойчиво и нежно кто-то
От жизни нас
уводит
навсегда!..
- поплыло голосом Вертинского "Палестинское танго".
...И в том краю где нет ни бурь ни битвы,
Где с неба льется золотая лень,
Еще поют какие-то молитвы,
Встречая радостный и светлый Божий день...
Старик жадно слушал, чуть приподнявшись на локтях - на большее его сил не хватало. Он любил ритмы танго, и всегда ставил какое-нибудь танго после работы, выпивая при этом стопку-другую. Чуть позже, достигнув высот в своем ремесле, и оставшись к тому же единственным исполнителем на большую область, он попросил, чтобы танго играло во время процедуры и заглушало звук выстрела. Ему позволили. И теперь ему чудилось, что он опять при деле, полон сил, что он идет по гулким длинным коридорам, и все посматривают на него с испугом и уважением, а он уже чувствует пальцем курок.
А внучка, уйдя на кухню, плакала перед бумажной иконкой, прикнопленной к стене, крестясь и бормоча ей самой придуманную молитву.
В мусорном ведре шуршала мышь: в это лето мыши стали добираться и до последнего, пятого этажа их пятиэтажки. Внучка не обращала на мышь никакого внимания.
Когда пластинка доиграла и, зашипев и щелкнув, отключилась игла, она вернулась в комнату.
Старик был уже мертв. Его голова запрокинулась, уголки губ чуть приподнялись, и могло показаться, будто перед смертью его посетило какое-то хорошее воспоминание или блаженное видение. Но, скорей всего, это было напряжение мускулов во время последней - и загодя проигранной - схватки со смертью.
Внучка присела на край кровати, взяла руку старика в свои. Ей хотелось вновь заплакать, но слез не было, глаза оставались сухими. Посидев с полчаса, беззвучно шевеля губами, будто опять произнося на ходу сочиняемую и от сердца идущую поминальную молитву, внучка встала и пошла набирать все нужные телефоны: врача, который должен выписать свидетельство о смерти, похоронного бюро...
Хоронили старика через три дня, и на похоронах никого не было. Да и кто мог прийти - старик по жизни не умел и не хотел обзаводиться друзьями. Знавшим, кто он такой, вообще казалось странным, что он мог хоть одну живую душу пригреть, пусть и родную внучку. А знавших было немало: старик предпочитал не рассказывать о своей жизни, но и не скрывал специально, и, когда много лет назад начавшая носить ему пенсию почтальонша увидела его документы и растрезвонила, догадавшись, что означают пометки ведомства, начисляющего эту пенсию, и её размер, старик в ответ на косые взгляды, полные и ужаса и жадного интереса, ещё больше замкнулся в себе. Находились, правда, такие, кто пытался раскрутить его на рассказы о его работе, выставив ему бутылку, но старик не очень-то поддавался. Только раз его понесло, когда был месяц май, и откуда-то из открытого окна наяривал голос мертвого поэта - голос, ставший особенно убедительным, когда он однажды отделился от тела, превратившись в череду магнитных пометок на пленке, в тугое магнитное поле, невидимое телесному глазу и в виде тончайшей златотканой паутины над землей предстающее глазу духовному... и этим магнитным полем остался жить в России, будто то, что упокоилось на кладбище Женевьев дю Буа было пустой оболочкой, временным пристанищем для слова и звука, выкинутым за ненадобностью, когда слово и звук переросли и источили это пристанище... И пел этот голос про "Море, море, море, море Черное, Неподследственное и неприрученное", которое вертухай на пенсии сумел-таки в своем сновидении укатать на полную катушку, пообломав рога слишком вольной стихии:
И лежал он с блаженной улыбкою,
Даже скулы улыбка свела,
Но, как видно, последней уликою
Та улыбка для смерти была.
Он не вышел ни утром, ни к вечеру,
Коридорный слетал за врачом,
Коридорная жалкую свечечку
Над счастливым зажгла палачом...
- Да, - сказал старик своим собутыльникам. - Да... Велели бы - и море пообломали бы... Хотя я-то позже работал. А люди... Нигде не увидишь их вот так, как на ладони. Все проявляется. Одни идут, на все им наплевать. Как был офицер, о нем ещё в газетах писали, будто о продавшемся шпионе. Ну, известная личность, много наших секретов этим западным шкурам толканул. Даже побрился чисто, гад, прежде, чем коридорчиком пройти. А другой был, здоровенный бандюга, две семьи вырезал, так он рыдал и в истерике бился. Еле-еле три дюжих охранника его уломали. Нет, когда человек себе цену знает, это другое дело. С таким у тебя вроде как контакт устанавливается, такой контакт, которого у него, небось, ни с кем не было, ни с матерью, ни с отцом, ни с детьми, ни, там, с полюбовницами...
И старик опять замолк, вспоминая другие выпивки. По полному стакану после чисто выполненной работы, чтобы душа расслабилась и чтобы мгновение ледяного холода в горле сменилась медленно разгорающимся огнем в желудке: приличествует дню смерти такого сочетание льда и пламени и словно о вечности говорит: мерещится, что мостик в вечность, по которому душа проходит, он точно вот такой, чуть в сторону от центральной оси отклонишься, и либо когтистая лапа огня хватанет тебя из-за перил похлеще тигриной, либо такая же когтистая лапа мороза, и на том твоя вечность и кончится...
Но тогда старик пил с людьми, которые его понимали. А эти - нет, не понимают. И толковать с ними не о чем. И старик прервал разговор, и, отнекиваясь от новых приглашений, замолчал, на все оставшиеся годы, но сказанного оказалось достаточным, чтобы толки и слухи, будто крепчайший цементный раствор, ещё больше нарастили и отделили стену, отделяющую его от остального мира.
Так что никто из местных пожаловать на похороны не мог. И телеграммы некому было слать: сын старика и его невестка, родители его внучки, погибли в катастрофе, когда девочка была совсем маленькой. Больше родных не имелось, а все местные жители, как было сказано, шарахались от старика, зная, какой жуткой профессии он посвятил всю жизнь. Даже с соседями по лестничной клетке отношения не сложились. Узнав о смерти палача, они облегченно перевели дух, хотя никогда и не видели от старика ничего дурного. И, все равно, встретив его, инстинктивно старались заслонить от него детей, и запрещали этим детям играть с внучкой - будто они могли подхватить от неё какую-то жуткую душевную заразу. Так и на девочку легло проклятие профессии деда, она росла в полном одиночестве, ни подруг, ни просто знакомых. Таких изгоев зачастую травят одноклассники. Ее травить побаивались (а вдруг её дед способен отомстить за внучку каким-нибудь жутким образом?), но подчеркнуто игнорировали. Прав был дед: даже в нынешние времена беспредела и наемных убийц слова "внучка палача" заставили бы отшатнуться всякого, так что девушке с трудом предстояло приспосабливаться к новой для неё жизни.. И первой задачей она положила себе обменяться в другой город, где её никто не знает и где она начнет новую жизнь. Если она хорошо продаст дом в деревне - тот дом, который старик заклинал её продать - то вот, на всякий случай, и доплата при обмене, которая может очень пригодиться. А не пригодится - будут деньги на первое время, на обустройство на новом месте.
Буквально на следующий день после похорон внучка дала в местные газеты объявление о продаже дома в деревне.
А дня через три ей позвонила покупательница - женщина с приятным, мелодичным голосом, сразу внушающим доверие.
ГЛАВА ПЕРВАЯ
Она давно убедилась, что, уходя от погони, лучше всего забраться в какую-нибудь глушь, в Богом забытое место, где никто не вздумает тебя искать. А что погоня на этот раз должна за ней развернуться нешуточная, она не сомневалась. Немало заказных убийств было на её профессиональном счету, и немало миллионов на банковских счетах, но никогда ей не доводилось выполнять такого заказа, как тот, который она с таким блеском довела до конца три недели назад. Выполняя такой заказ, поневоле где-то засветишься. И, что самое главное, после таких заказов сами заказчики предпочитают избавиться от исполнителей, даже если эти исполнители уникальные, неповторимые, лучшие в своем роде. Сами условия заказа, сама личность заказанного открывают исполнителю слишком многое. Открывают такие тайны прошлого, которых лучше не знать - ведь ради того, чтобы эти тайны никогда не вышли наружу, заказчики и идут на устранение опасного человека.
И в тот момент, когда она нажимала курок снайперской винтовки, и когда на площади Старого Рынка в Познани (той, которую многие библиофилы Европы знают как "площадь букинистов") наступила развязка очередной драмы с её участием, она уже знала, что её судьба решена. Но она не даром была лучшей в своем ремесле. Ей надо было два месяца, чтобы ликвидировать опасность, угрожающую ей самой. По её расчетам, эти два месяца у неё были.
Она опять поглядела в окно. Как давно не доводилось ей странствовать в электричках! И, вообще, как давно она не видела ту Россию, которая хоть на километр отстоит от окраин нескольких городов - Москвы, в первую очередь где ей и выпадала вся работа. И народ едет совсем не похожий на тот, какой она привыкла видеть. Какие-то пенсионеры, везущие с собой рассаду в сумках на колесиках - или в больших картонных коробках, поставленных на колесики молодежь, обсуждающая местные танцульки, романы и возможность заработка, жена, транспортирующая домой вдрызг пьяного мужа и огрызающаяся матом в ответ на его мат, три совсем молоденькие девчонки, читающие журналы "Лиза" и "Кул", парочка офицеров... Она, по неистребимой уже привычке, исподтишка пригляделась к каждому лицу, хотя возможность того, что её кто-то "ведет", составляла одну тысячную процента. Она так все обставила, что не могли её выследить, не могли!.. Тем более, что и у неё имелись союзники, которые любых гончих сумеют сбить со следа. Чем, надо полагать, они сейчас и занимались. Но даже самым надежным из этих союзников (она и в мыслях избегала говорить "самым верным", на полную и абсолютную верность, на верность до конца, никто не способен в этом мире, полагала она, и можно говорить лишь о большей или меньшей степени надежности) она не открыла направления своего движения, не говоря уж о точке назначения. Для всех её след затеряется в Смоленске, где она сошла с поезда Москва-Париж, чтобы потом, после нескольких "петель", оказаться в этой электричке, идущей на Углич. От Углича ей предстояло тащиться на рейсовом автобусе.
Одета она была соответственно характеру поездки и ничем не выделялась. Джинсы, легкий пуловер, бесформенный, болотно зеленого цвета, кроссовки, волосы собраны в пучок и укрыты косынкой, чтобы их потрясающее золото не так бросалось в глаза. Можно было бы, конечно, покрасить их или надеть парик, но она посчитала это излишним. Там, куда она ехала, она рассчитывала провести больше месяца, а ведь за месяц, хоть место и малолюдное, кто-нибудь вполне может заметить, что она носит парик или подкрашивает волосы. И подивится, зачем женщине с такими роскошными собственными волосами менять их цвет. И прокатятся толки-пересуды... которые, конечно, не выйдут за пределы двух-трех окрестных деревень, но, кто знает, не довезет ли эти слухи какой-нибудь дачник до одного из ближайших городов, Углича или Мышкина, а там... Достаточно тонюсенькой ниточки, протянувшейся к ней, чтобы по этой ниточке до неё добрались. В общем, женщина с красивыми волосами - даже примечательно красивыми - привлекает меньше внимания, чем женщина, скрывающая цвет своих волос.
Нельзя было скидывать со счетов и того, что само место, в котором находился её дом, было чем-то вроде "старо-новорусского поселка": несколько участков, считавшихся раньше престижными и принадлежавшие "уважаемым" людям районного масштаба (хотя, не только районного: два дома принадлежали людям "из области", а один - замминистра какого-то не слишком весомого министерства РСФСР), теперь частично обветшали, с закатом карьеры их владельцев и по другим обстоятельствам, но зато стали возникать рядом добротные коттеджи местных "крутых", потому что место считалось экологически чистым, рыбалка была там отменная, да и охота на славу. Когда она осматривала дом перед заключением сделки - почти год назад - два коттеджа были достроены и заселены, ещё один строился, а под ещё один как раз расчищали место, снеся старую, ещё сороковых годов постройки, дачу. Общаться с этими "крутыми" она не собиралась, и местное население им вряд ли что насплетничает: обычно такие люди привозят свои бригады рабочих, не нанимая шабашить местных мужиков, которые хоть и возьмут в десять и двадцать раз дешевле, но запить могут в любой момент и в евроремонте ничего не смыслят, делают все дубово, по-деревенски - как убеждены, во всяком случае, эти "братки" и "бизнесмены". Но не стоило привлекать их внимание чем-то необычным, чтобы по их беспроволочному телеграфу весть о "Златовласке с прибабахами" залетела невесть куда.
А вообще, за всеми этими логическими выкладками пряталась её элементарная женская гордость - гордость за свои роскошные волосы, такая нелогичная и такая понятная.
В Угличе она решила сделать небольшую паузу. Сняла номер в местной гостинице, по паспорту на имя Железновой Татьяны Ивановны. Обычно, при всех маскировках, она стремилась сохранить за собой собственное имя - Людмила и в этом был двойной смысл. Во-первых, она как бы сохраняла самую важную часть себя, и, во-вторых, исключалась вероятность случайного промаха: скажем, обернуться, если кто-то сзади окликнет "Людмила!" другую женщину.. Она знала, что при всей её безупречной подготовке, при всем умении носить любые маски, подобные промахи все-таки возможны: человеку по природе свойственно иногда ошибаться. Но тут был другой случай: в первую очередь, если как-то возьмут её след, начнут искать всех недавно прибывших или проезжавших Людмил, зная особенность её почерка...
Номер гостиницы, хоть и малость обшарпанный, её устроил. И ванная в порядке, и белье безупречно чистое, и даже телевизор есть. Оставив в номере саквояж с наплечным ремнем - свой единственный багаж - она отправилась осматривать местные достопримечательности: соборы, монастыри, палаты бояр Романовых, храм, воздвигнутый на месте смерти царевича Димитрия: "храм на крови" убиенного младенца... От храма она прошла к самому берегу Волги, к пристани, где причаливают туристские теплоходы и где старый прогулочный пароход стоит на вечном приколе, превращенный в круглосуточный ресторан. В этом ресторане она поела, и кухня ей, в общем, понравилась. Там же она позволила себе первую сигарету за долгое время. Она не хотела менять для дополнительной маскировки сорт своих сигарет, а курить в электричке или на автобусной станции дорогущие (запредельно дорогие, по понятиям жителей Смоленщины и Ярославщины) "Давидофф Лайт" - это оставить такую яркую память о себе, что и месяц спустя люди вспомнят, если их спросить: да, ехала вот именно такая красотка в таком-то направлении...
Она сидела, курила, потягивала очень неплохой кофе и прикидывала, как ей быть дальше. Нет, больше, чем на сутки, она задерживаться не будет. Суток вполне достаточно, чтобы оглядеться и окончательно понять, угрожает ей что-нибудь или нет.
После обеда она ещё немного прогулялась по городу, завернула в книжный магазин, выбрала себе пару детективчиков: чтиво на вечер. Добравшись до номера, она заперла дверь, вытянулась на диване, открыла первую из книжек и незаметно для себя задремала, и продремала часа два, краем сознания чутко прислушиваясь и ловя любые посторонние звуки. Что-то ей грезилось в этой легкой дреме, но что именно, она потом припомнить не могла. Кажется, что-то, связанное с кладбищем, с похоронами - с тем особенно острым и сладким чувством причастности к жизни, которое приходит порой, когда во сне заново переживаешь давние смерти, смерти близких и любимых, и кажется, будто они случились только что, и будто весной их хоронят, или в июне, и ты знаешь, что это не просто календарная весна, а весна твоей жизни... Весна или начало расцвета, когда ты сама - будто только-только расцветающий шиповник. И так щемяще-сладко осознавать, что у тебя ещё все впереди, такая ностальгия приходит по не прожитым, распахнутым перед тобой бесконечной далью, годам. И где-то там, во сне, она встретилась со своим собственным ангелом смерти, и не боялась его, потому что она тоже была ангелом смерти, и они могли разговаривать на равных. Он указывал ей на кровь, которая заалела у неё на руках и вообще проступала повсюду, а она почему-то не боялась его обвинений. Его собственный, золотом на солнце сверкающий меч, тоже был в крови. Но даже это сверкание благородной стали, превращающее её в закаленный до упругости бритвы тонкий солнечный луч, не шло ни в какое сравнение со сверканием её собственных золотых волос.
- Хорошо, - сказала она, возвращаясь в явь, находясь на самой границе сна и яви. - Хорошо, я сделаю это...
И сама удивилась, пробудившись, что за "это" имелось в виду. Похоже, во сне ей было дано какое-то поручение, важное поручение - которого она теперь никогда не вспомнит. А если вспомнит, то посмеется над его нелепостью, потому что наяву все "важные вещи" и "откровения", произносимые в сновидениях, выглядят абсолютно никчемными.
Она потянулась, разминая кости и при этом напряженно прислушиваясь: не разбудил ли её какой-нибудь странный, подозрительный звук или шорох? Нет, все в порядке.
Она встала, поглядела в окно на древний русский город. Кажется, ей снилась какая-то гонка. Отчаянный рывок против времени и пространства, та физическая нагрузка, после которой приходит здоровый голод. Или свежим волжским воздухом этот голод навеяло - тем же воздухом, который навеял ей и странные сны. Сны, в которых было что-то от детства. Ведь и она родилась и выросла на Волге - правда, намного ниже по течению, в Самаре, так что эта великая река была ей родной. Вот и пригрезилось что-то... Да, что-то про девочку-подростка, и... И про ветки, хлещущие по ребрам и щекам, про синие просветы неба и реки впереди?.. Неважно. Как бы то ни было, после одолевшего её цепенящего забытья ей опять захотелось есть. Что-нибудь сладкое. Кусок хорошего торта и кофе "капуччино", например. Ее постоянно тянуло на сладкое и она давала себе волю, не боясь за свою фигуру. При её работе и тренировках - не говоря уж о том, что от природы заложено - её фигуру ещё лет двадцать ничто не сможет испортить. При этой мысли она невольно улыбнулась - улыбнулась так, будто красота была её личным достоинством, а не даром.
Блуждая днем по городу, она углядела "фирменное" кафе, отделанное красиво, почти по европейски, и теперь решила прогуляться туда. Там наверняка найдется что-нибудь на её вкус.
В кафе все было мило и приятно, если не считать слишком громкой музыки, несущейся разом из трех раскиданных по углам динамиков, чтобы охватить весь зал. Поскольку постоянная публика явно этой музыкой наслаждалась, просить убавить громкость не стоило. А шоколадный торт оказался свежайшим, да и кофе на уровне.
Она старалась ни о чем не думать, а просто наслаждаться жизнью. Однако через некоторое время она с неудовольствием отметила, что жизнью наслаждаться вряд ли придется. Несколько парней за одним из соседних столиков перешептывались, глядя на нее. По их "прикиду" можно было смело заключить, что они - из тех бандюг, которые считаются хозяевами местности, и что "мерседес", припаркованный у кафе (не новый, но хорошо ухоженный - и, по всей вероятности, единственный в городе) принадлежит кому-то из них.
Она выжидала. Справиться с компанией этих местных Аль Капоне для неё не составило бы никакого труда - но ей надо было продумать, как отшить их так, чтобы не наследить. В конце концов, она решила просто ждать развития событий, внутренне обругав себя (впрочем, не слишком искренне) за страсть к сладкому.
И события не заставили себя ждать. Один из парней, хватанув для бодрости ещё стопку "Смирновъ", поднялся с места и направился к ней.
- Добрый вечер, - сказал он, садясь на стул напротив. - Не хотите присоединиться к нашей компании?
- Не хочу, - ответила она.

Богомол - 6. Похоронное танго - Биргер Алексей => читать онлайн фантастическую книгу далее


Было бы неплохо, чтобы фантастическая книга Богомол - 6. Похоронное танго писателя-фантаста Биргер Алексей понравилась бы вам!
Если так получится, тогда вы можете порекомендовать эту книгу Богомол - 6. Похоронное танго своим друзьям-любителям фантастики, проставив гиперссылку на эту страницу с произведением: Биргер Алексей - Богомол - 6. Похоронное танго.
Ключевые слова страницы: Богомол - 6. Похоронное танго; Биргер Алексей, скачать, бесплатно, читать, книга, фантастика, фэнтези, электронная, онлайн