фэнтези - это отражение глобализации по-британски, а научная фантастика - это отражение глбализации по-американски
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Ну и зря… Ага, зацепился! Еще немного проволокло вниз по инерции, но теперь-то опасность миновала: под рукой опора. Морозов подтянулся, встал на неровной площадке выступа. Чуть ниже барахтался, цепляясь за отвесную стенку, курсант, кинувшийся ему на помощь. Морозов протянул альпеншток, курсант ухватился за него. Через несколько секунд он стоял рядом с Морозовым, это был Заостровцев.
— Не ушибся? — спросил Морозов.
— Кажется, нет. — Узкое лицо Заостровцева за стеклом шлема было вдумчиво-спокойным, как всегда.
Ревун наконец умолк, раздался голос инструктора:
— Два курсанта внизу, объясните, что случилось.
Морозов ответил, что совершил неудачный прыжок, что теперь все в порядке, помощь не требуется, они с курсантом Заостровцевым будут продолжать восхождение.
— Курсант Морозов, вы были предупреждены, что прыжки запрещаются?
— Да.
— По возвращении на базу доложите руководителю практики, что получили замечание за невыдержанность.
— Слушаюсь, — со вздохом сказал Морозов.

Они всегда были вместе, хотя учились в разных институтах Учебного центра. По вечерам в студенческом клубе, на пляже, на спортплощадках — всегда вместе: Марта Роосаар из медицинского и ее «паладины» — так называли курсанта космонавигационного факультета Алешу Морозова и студентов-астрофизиков Илью Бурова и Костю Веригина.
Когда они шли по улицам студенческого городка, двое обычно вели Марту под руку. Шедший у стены отжимал шедшего с другой стороны на проезжую часть улицы, а тот в свою очередь старался идти так, чтобы «противник» терся о стенку. Третий вышагивал сзади, злорадно наступая двум соперникам на пятки. Марта смеялась, слушая их шутливые перебранки. Иногда она заступалась за того, кому доставалось больше всех, чаще — за Костю Веригина, который был не так остер на язык, как его соперники. Иногда — беспричинно — у нее портилось настроение и она уходила домой, оставляя «паладинов» в некоторой растерянности. Никому из троих Марта не отдавала явного предпочтения. В свою очередь «паладины» не искали предпочтения — может быть, потому, что каждый втайне опасался, что будет отвергнут. При этом все четверо, конечно, понимали, что долго так продолжаться не может. Что-то должно было перемениться.
И несколько месяцев назад, в апреле, все переменилось.
В День космонавтики приехали на праздничный вечер приглашенные пилоты, среди них — Федор Чернышев. Знаменитый Чернышев, который разыскал и вывез остатки экспедиции Бремзена, погибавшей в раскаленной пустыне Венеры. Чернышев, первым высадившийся на Фебу и доказавший, что Феба — бывшая комета, захваченная тяготением Сатурна. Белобрысый скуластый гигант, чья улыбка была знакома любому мальчишке планеты.
Чернышев с добродушной улыбкой выслушал речи, но сам выступать отказался. Он судил один тайм баскетбола и хотел было судить второй, но космонавигаторы стали возражать, заявляя, что он подсуживает противной стороне — медикам. Чернышев махнул рукой и пошел танцевать. При одной из перемен он оказался в паре с Мартой и после этого танцевал только с ней. Он увел Марту в парк. Привычный к перегрузкам, Чернышев не ощутил неудобства оттого, что три пары глаз просверлили его удаляющуюся спину.
Прижатыми к стене вдруг оказались все трое.
Чернышев зачастил в Учебный центр. Его желтый вертолет дежурил у корпуса медфака с усердием сторожевого пса. Спустя полтора месяца они поженились.
— Три — ноль в пользу пилотов, — резюмировал Буров. — Налицо постыдный пережиток тех времен, когда космонавтов было всего десятка два и все девушки сходили по ним с ума.
— Ничего, ребятки, — утешал Веригин, — еще осталось три миллиарда девушек. Хватит? Хватит.
Морозов угрюмо молчал.

Сад Учебного центра полого спускался к морскому берегу. Это был старинный сад, когда-то он носил название «парк культуры и отдыха». От тех времен в саду уцелели только огромное колесо для катания и остатки чугунной ограды с острыми копьями и узорными завитушками. Ограда была своего рода достопримечательностью — этаким образчиком нерасчетливой траты металлических руд на непрочные материалы с беспорядочной структурой.
Шандор Саллаи, декан астрофизического факультета, медленно шел по дорожке сада. Всегда в этот час раннего вечера он выходил на прогулку, и всегда к нему присоединялись один-два, а то и целая группа студентов, любителей поспорить на космогонические темы. «Учитель Шандор возродил методику платоновской Академии», — говаривали в Учебном центре. А какие-то шутники повесили у входа в сад объявление: «Вход неастрофизикам воспрещен». Комендант Учебного центра объявление снял, но оно появилось снова, и сколько раз его ни снимали, всякий раз оно возникало вновь. Комендант публично грозил неведомым хулиганам отчислением из Учебного центра, но поймать их не мог.
Сегодня Шандора Саллаи сопровождал лишь один студент — Илья Буров. Пыталась, правда, пристроиться целая ватага первокурсников, но Буров их быстренько «отшил».
Саллаи, очень прямой и подтянутый, выглядел куда моложе своих шестидесяти семи. Седина почти не тронула его гладких, черных, причесанных на прямой пробор волос. Как всегда, он был весьма тщательно одет. Буров, тощий и голенастый, вышагивал рядом с учителем, не совсем попадая в такт: то забегая вперед, то чуть приотставал…
— Это не опровержение, учитель Шандор, — говорил он быстро и напористо, — я нисколько не ставил себе целью расшатывать устои. Просто внес коэффициент сомнения…
Саллаи слушал его молча. Статья Бурова, появившаяся в последнем «Вестнике» астрофизического факультета, и вправду не претендовала на сокрушение общепринятой гипотезы Саллаи о природе тау-излучения. Статья состояла из математических выкладок и минимума текста, но этот минимум, при внешней безобидности, содержал скрытую иронию и даже язвительность. Никого из людей, понимавших суть дела, безадресность иронии обмануть не могла.
— Вы утвердили в науке свое мнение о том, что тау — один из видов энергии, рожденных звездной активностью, — продолжал Буров, — и оно считается незыблемым. Я ничего не опровергаю, учитель Шандор, просто мне пришло в голову рассчитать принципиально новый вариант взаимодействия…
Он ничего не опровергает, думал Саллаи, идя по красноватой дорожке сада, и прохлада раннего вечера легко касалась его бесстрастного лица. Попробуй опровергни такую стройную гипотезу. Да, собственно, не гипотезу, а признанную теорию. Он, Шандор Саллаи, создал большой инкрат и разработал тончайшую методику наблюдений. Всего себя отдал он науке, долгие годы жил анахоретом, не вылезая из лунной обсерватории, совершенствуя большой инкрат, шаг за шагом накапливал неоспоримые факты. Таким образом, ценой нескольких десятилетий поистине самозабвенного труда он, Шандор Саллаи, установил наличие периодов Активной Материи и на пике такого периода первым выделил в звездном хоре новый, еле слышный и ранее неведомый голос — тау-излучение. Его капитальный труд, кратко и выразительно названный «Тау», лег в основу нового и, по общему мнению специалистов, наиболее плодотворного направления в астрофизике.
Все это так.
Но годы идут, и все труднее становится ему, Шандору Саллаи, работать у большого инкрата, все реже наведывается он в свою лунную обсерваторию. Нет, не потому только, что наблюдения последних лет мало что прибавляют к накопленной ранее информации. Силы убывают — вот что. Никуда не годится печень — по-видимому, надо решаться на операцию, заменить ее новой. А он все тянет, заглушая боль препаратами и отмахиваясь от советов врачей…
Вечерело. Удлинялись тени. Завозилась, раскачивая сосновую ветку, белка — устраивалась, должно быть, на ночлег. Вдруг Саллаи обнаружил, что Буров умолк.
Почему ты замолчал, Илья? Продолжай.
Мне показалось, что вы отключились.
Нет. Я слушаю.
Математический анализ, который я проделал, — сказал Буров, почему-то понизив голос, — не дает оснований для… ну, для поспешных обобщений, что ли… Но он определенно наводит на мысль, что… на ту мысль, что тау — не один из видов энергии, рассеянной в космосе, а… как бы это выразить…
— У тебя и слов-то нет.
— Просто я не думал о словесном выражении. Я ведь шел чисто математическим путем.
— Хорошо, — сказал Саллаи, сворачивая на дорожку, ведущую к морскому берегу. — Я помогу тебе сформулировать. Твоя статья — имею в виду ее математическую часть, а не тон, который я отбрасываю за ненадобностью, — так вот, статья наводит на мысль, что тау — не один из видов галактической энергии, а ее универсальный носитель. В разных условиях взаимодействия тау-излучение может принимать разные энергетические формы — тепловую, электромагнитную, может быть — и гравитационную. Тау — и не излучение собственно, а единая энергия, рассеянная в космосе.
— Учитель Шандор! — вскричал Буров, слушавший его с жадным вниманием. — Блестяще сформулировано! Универсальный носитель галактической энергии — именно так…
— Погоди, Илья, я не кончил. Формулировка эффектна только внешне. По сути своей она несостоятельна. Тау-излучение обнаруживается только в пик периода Активной Материи. Его дискретность подтверждена почти полувековыми наблюдениями. И тут твои расчеты, как бы изящны они ни были, бессильны. Это — первое…
Саллаи поморщился от кольнувшей в правом боку боли. Невольно замедлил шаг.
— Да, — сказал Буров. — Пик активности миновал, тау много лет не обнаруживает себя. Все так. Но не говорит ли это лишь о несовершенстве техники средств наблюдения?
— Может быть. Но вот — второе обстоятельство. Тау — самые сильнопроникающие частицы. Они поглощаются еще слабее, чем нейтрино, ты прекрасно это знаешь. Трансформировать тау в другие формы энергии невозможно.
— Но мой расчет, учитель Шандор, показывает…
— Ничего он не показывает, кроме качества твоей математической подготовки.
Они вышли на приморскую аллею, повторявшую изгиб бухты, и остановились у балюстрады. Широкая белая лестница вела отсюда вниз, к купальне и бонам яхт-клуба. Вода в бухте была темно-синяя, неспокойная.
«Через неделю гонки, — вспомнил Буров. — Надо бы проверить яхту, настроить ее хорошенько. Алешка к гонкам вряд ли поспеет, ну и ладно, пойду с Костей, с ним надежнее, чем с Алешкой… Жаль, не получился у меня разговор со стариком…»
— Если не возражаете, я пойду, — сказал он.
— Вот что, Илья. — Впервые за время их прогулки Саллаи взглянул на него. — Ты волен выбрать для предвыпускной практики другую тему. Любую другую, по своему усмотрению.
— Спасибо, учитель Шандор. Я подумаю.
— И другого руководителя практики ты можешь выбрать.
— Ну, зачем вы так…
— Я не вечен, — сказал Саллаи и почувствовал, как пугающе точна эта тривиальная фраза. — Я дал тебе все, что мог.
— Еще раз спасибо, учитель Шандор, — сказал Буров, помолчав немного. — За то, что вы научили меня мыслить.
Саллаи не видел, как Буров сбегает по лестнице. Щурясь от ветра, опершись на балюстраду, он долго смотрел на темнеющую бухту, на дальнюю гряду скал, у которой вскипали белые буруны, на запоздалую яхту, идущую к причалу.
Когда-то и он, Саллаи, увлекался парусным спортом — пока большой инкрат не поглотил все его время.
Яхта сменила галс, парус перебросился на другой борт. Галс влево, галс вправо. Да, иначе чем в лавировку против ветра не пойдешь. Не то он слышал, не то читал, что когда-то остроносые астраханские рыбачьи шхуны за способность ходить под немыслимо острым углом к ветру называли «с богом супротивницы».
«Неплохо сказано, — подумал Саллаи, морщась от привычного покалывания в боку. — С богом супротивницы…»

Вершина горы Гюйгенса утыкана каменными иглами — не слишком удобное место для отдыха. Примостясь, кто где, курсанты подкреплялись питательной пастой. Для этого нужно было, уперев под шлемом подбородок в грудь, нащупать губами гибкую трубочку и одновременно повернуть на поясе регулятор. Умная штука — десантный скафандр, рассчитанный на долгое пребывание в чуждой среде. Портативная рация, запас дыхательных патронов, система автоматического регулирования температуры, санитарный шлюз, емкость с высококалорийной пастой — да, умная штука. Только надо уметь пользоваться. Морозов получил уже хороший урок: в первый день похода на привале он набрал полный рот пасты и закрыл регулятор, но паста продолжала ползти из трубки, расползаясь по лицу и стекая на грудь. Чуть Морозов не задохнулся. Вскочил на ноги, растерянно замахал руками. Хорошо — подоспел инструктор. Оказалось, Морозов перепутал регуляторы: вместо того чтобы выключить подачу пасты, снял питание с портативной рации. Ну, больше с ним такое не повторится.
Курсанты подкреплялись на вершине Гюйгенса, обменивались впечатлениями, перешучивались.
— Кто барабанит по моему шлему? Это ты, Алеша? Сделай одолжение, подбери ноги.
— Видел я однажды в обезьяньем питомнике: вот так же они сидели, кто на чем.
— Ничего, ребята. Через трудности к звездам.
— Всегда какое-нибудь несоответствие, — философически заметил кто-то, — видеть можно далеко, а дали-то и нет.
Верно, подумал Морозов. Вид отсюда, с высоты пяти тысяч метров, изумительный. Справа пустыня Моря Ясности, слева Море Дождей. Вон зубчатый цирк Автолика. Вон обелиск на месте посадки первого советского лунника. Какую длинную тень отбрасывает. Никаких полутонов: резкие, четкие тени и ровный белый свет. Бело-черный мир, обрывающийся куцым горизонтом. Даже досадно: зрение здесь, без атмосферы, становится по-орлиному острым, а лунный горизонт отсекает возможность увидеть, как растворяется, исчезая из поля зрения, дальняя даль. Непривычное, неуютное какое-то ощущение.
А все-таки здорово здесь, на Гюйгенсе. Мало тверди под ногами, зато пространства вокруг — в избытке. Вон он, космос. Черный, истыканный яркими немигающими звездами. Он — твой. Через трудности к звездам — что верно, то верно.
Только бы не испортило мне предвыпускную практику замечание, полученное от инструктора, продолжал размышлять Морозов. Строгости у нас ужасные. Сунут на какой-нибудь тихоходный грузовик, совершающий рейсы Земля — Луна, — то-то веселая будет практика. Нет, непременно надо добиться, чтобы отправили в дальний рейс. К Сатурну, например. И хорошо бы — с дисциплинированным, положительным напарником. Всегда ведь курсантов направляют на практику по двое: штурмана и бортинженера.
— Вовка, знаешь что? — сказал Морозов Заостровцеву. — Давай проситься на практику вместе.
Тот посмотрел удивленно:
— Чего это ты вдруг? До практики еще почти год.
— Ну и что? Надо заранее проверить нашу психологическую совместимость. Надо быть предусмотрительным.
— Ладно, посмотрим, — сказал Заостровцев и аккуратно слизал с губ питательную пасту.
Да, лучшего напарника для практики не найти.
Он, Морозов, не закрывал глаза на собственные недостатки. Знал, что не всегда доставляет людям — особенно преподавателям — радость. Сказывались, должно быть, некоторые особенности воспитания. Уж очень большую свободу предоставлял ему отец.
У отца был магнитофон — громоздкое, тяжелое изделие прошлого века. Прокручивая старинные звукозаписи, Алеша однажды услышал: высокий и какой-то отчаянно лихой голос протяжно пропел: «Солдатушки, бравы ребятушки, а где ваши жены?» И тут же грянул хор хриплых мужских голосов: «Наши же-о-ны — ружья заряжены, вот где наши жены!» Грозная удаль песни потрясла Алешу. Он представил себе: идут походным строем усачи-богатыри, горят их медные кивера, мерно покачиваются за плечами длинные ружья. Жены — ружья заряжены… Сестры — сабли востры… Что за удивительные слова!
Поразившую его песню Алеша переписал на кристаллофон — так было положено начало коллекции старинных солдатских песен. Он увлеченно разыскивал их в архивах и фонотеках. А если попадались ему в книгах тексты песен, не сопровождаемые нотной записью, то Алеша сам сочинял музыку и записывал на кристалл с собственного голоса.
Отец прочил его в историки или искусствоведы, но Алеша избрал другой путь.
И вот он сидит в десантном скафандре на вершине горы Гюйгенса, и под ним бело-черный мир Луны, резко ограниченный близким горизонтом, а над ним горят звезды.
Тени на лунных равнинах медленно, почти незаметно для глаза, удлинялись, солнце низко нависло над горизонтом — наступал вечер, предвестник долгой двухнедельной ночи.

Нет в Солнечной системе города более тесного и плотного по населению, чем Селеногорск. Строго говоря, это и не город вовсе, а длинный узкий коридор, пробитый в склоне кратера Эратосфена, и ответвления от этого коридора, жилые и служебные отсеки. Самое людное место лунной столицы — предшлюзовой вестибюль. Вечно здесь, у дверей диспетчерской, толпятся пилоты рейсовых кораблей, техники космодромной команды. То и дело с маслянистым шипением раздвигаются двери шлюза, впуская вновь прибывших или выпуская уходящих в рейс. Не умолкает в вестибюле гул голосов. Беспрерывно щелкает у стойки бара автомат, отмеряя в подставленные стаканы освежающий витакол. Вспыхивают и гаснут табло, указывая номера очередных рейсов, передавая извещения ССМП — Службы Состояния Межпланетного Пространства — и противометеоритной службы, распоряжения начальника Космофлота и директора обсерватории, настойчивые призывы селеногорского коменданта экономить энергию и придерживаться графика питания в столовой.
Федор Чернышев вышел из диспетчерской и бочком, вежливо раздвигая толпу, направился к шлюзу. За ним поспешал его штурман.
— Виноват, — приговаривал Чернышев, прокладывая себе дорогу. — Посторонись, дружок. Что это сегодня набралось так много? Съезд профсоюзов, что ли, у вас?
— Здесь курсанты, Федор, — сказал руководитель практики, выходя ему навстречу.
— О! Здравствуй, Ян, — Чернышев широко улыбнулся старому товарищу. — Рад тебя видеть. Извини, нет времени поговорить, ухожу в рейс к Юпитеру.
Он двинулся дальше, курсанты расступались перед ним, и тут он, приметив Морозова, остановился.
— Алексей, ты?
— Да. — Лицо у Морозова было напряженное, он избегал смотреть на Чернышева.
— Когда на Землю собираешься?
— Вот, ждем рейсового…
— Захватишь письмо для Марты?
— Могу, — тихо ответил Морозов.
Чернышев порылся в карманах пилотской куртки, вытащил кассету, зарядил ее, поднес ко рту и начал наговаривать письмо. Вокруг тесно стояли и сидели люди. Чернышев ничего не замечал. Выпрямившись во весь свой гигантский рост, сбив с белокурой головы подшлемник, он говорил слова любви и нежности. Он говорил негромко, но в вестибюле вдруг умолкли разговоры, стало тихо, и в эту тишину отчетливо падало каждое слово чернышевского письма.
Запищали радиовызовы, замигал сигнальный огонек радиофона, вшитого в куртку Чернышева. Затем из динамика широкого оповещения прозвучала трель, требующая внимания. Сердитый голос диспетчера произнес:
— Командир Чернышев, почему задерживаете старт?
— Ничего не надо, ничего не важно, — продолжал говорить Чернышев, — только видеть тебя, только слышать твой голос…
Пожилой диспетчер выглянул из-за двери.
— Командир Чернышев, что это значит? Вы ломаете график полетов.
— Когда ты ходишь босиком по траве, я хочу быть травой… Когда ты смеешься, я хочу быть ветром, чтобы разнести твой смех на всю вселенную…
Диспетчер оторопело смотрел на Чернышева.
— Кончаю. Надо идти в рейс. До встречи, Марта!
Чернышев протянул кассету Морозову.
— Не потеряй, — сказал он. — Спрячь хорошенько.
Морозов стоял красный, растерянный под устремленными на него взглядами. Кассета словно бы обожгла руку, он поскорее сунул ее в карман.
Чернышев кивнул штурману, оба они скрылись в шлюзе. Диспетчер, пробормотав что-то о своенравии пилотов и о графике, тоже ушел к себе.
А часом позже курсанты, облаченные в скафандры обычного типа, гурьбой стояли у кромки космодрома Луна-2 в ожидании посадки на рейсовый корабль. Перед ними простиралась спекшаяся от плазмы равнина, залитая сильным светом прожекторов. Тут и там высились корабли. Оранжевыми жуками сновали по космодрому вездеходы, ползли транспортеры с грузами.
Солнце давно уже зашло, ледяная лунная ночь вступила в свои права. Невысоко над зубцами Апеннинского хребта стояла Земля, наполовину утонувшая в тени. На освещенной стороне ее огромного диска шла вечная игра облаков. Прекрасная переливчатая голубизна — на ней отдыхал глаз после утомительного черно-белого однообразия лунного мира.
Что поделывает сейчас там Буров? — подумал Морозов. Работает, должно быть, в вычислительном центре. Или спорит с Костей Веригиным, изобличая его в узости мышления и не давая бедному Косте рта раскрыть. А может, они бродят по саду Учебного центра втроем… с Мартой… Или, скорее всего, вчетвером — Марта в последнее время подружилась с Инной Храмцовой, миловидной хрупкой медичкой, к которой, стоит ей показаться на улице, со всех ног бегут кошки, обитающие в городке. В сумочке у Инны всегда припасена еда для кошек и белок, корм для голубей и скворцов, и собаки тоже ее обожают.
Они идут вчетвером, ребята острят наперебой, и тополя осыпают на них душистый пух, от которого щекочет в носу, и Марта посмеивается и защищает Костю от нападок Ильи. Вот они выходят на набережную, перед ними вечерний морской простор, и Марта глядит на далекий серп Луны и замирает при мысли о Федоре…
Федор Чернышев. Человек, посягнувший на святая святых — космофлотский график полетов. Черт, как он стоял, никого и ничего не замечая вокруг, и наговаривал письмо… Он, Морозов, не сумел бы так, куда там…
Морозов поднял левую руку, посмотрел на приборный щиток, прикрепленный к рукаву скафандра. Часы, компас, термометры, контроль дыхания. Все нормально. Температура тела тридцать шесть и шесть. Температура окружающей среды минус девяносто семь по Цельсию.
Ах, господин Андерс Цельсиус, почтенный вдумчивый швед, вы в тысяча семьсот каком-нибудь году, попивая кофе, размышляли, наверно, о будущем. Каким оно вам казалось, господин Цельсиус? Зеленым полем, по которому прыгают, как мячи, чугунные ядра шведских пушек? Пыльной дорогой, по которой топают тяжелые ботфорты? Уж наверное кто-то из ваших родственников, дядюшка например, какой-нибудь Карл-Густав Цельсий шел в цепи, нацеливаясь железным багинетом в брюхо моего пращура — какого-нибудь Гаврилы Морозова. А может, он был не Гаврилой, а моим тезкой — Алехой, и его погнали на войну, и он топал по пыльному проселку и орал по приказу капрала бодрящую песню… «Наши жены — ружья заряжены…» Впрочем, господин Цельсий, вас интересовало другое. Вы исследовали связь магнитной стрелки с полярными сияниями. Вы предложили стоградусную шкалу термометра. Только вы, сударь, за ноль взяли кипение, а за сто — замерзание. Хорошо, что ваш современник Карл Линней перевернул вашу шкалу вверх головой. Из своей обсерватории вы направляли на Луну астрономическую трубу, усовершенствованную мингером Христианом Гюйгенсом, — и, конечно, вам и в голову не приходило, что спустя три века на этой самой Луне будут жить люди… что в предшлюзовом вестибюле лунной столицы встанет, широко расставив ноги, белобрысый гигант-космонавт.
Нет, господин Цельсий, плохо вы мне помогаете. Совсем плохо…

На столе коротко прогудел видеофон. Буров не обратил на вызов никакого внимания. Он лежал на диване, закинув руки за шею, и думал.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22
Поиск книг  2500 книг фантастики  4500 книг фэнтези  500 рассказов  Цитаты и афоризмы о фантастике