А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


А сам, держа в руках кожаный мешочек с какой-то неведомой картой, думал: сказка – сказкой, но дело не в ней, а в намеке, который неутомимо живет в каждой сказке. Так, может быть, и в этой карте таится еще неведомый людям намек?
Карта и записная книжка
Итак, остался у меня плоский небольшой потертый замшевый мешочек, потемневший и залоснившийся. Никанор носил его под рубашкой на прочном кожаном шнурке. В мешочке оказалась записная книжка, завернутая в кусок брезента, и карта.
Я осторожно расправил слежавшиеся листы книжки. Записи были сделаны черным мягким карандашом и хорошо сохранились.
На первой странице была только одна запись:
«Нашедший сию памятную книжку благоволит вернуть ее по принадлежности ее владельцу, Федору Федоровичу Сумбатову из России, проживающему в городе Москве» (дальше следовал адрес, который я, по вполне понятным причинам, здесь не пишу).
Не стану пересказывать чужие записи. Скажу только: я был взволнован всем, что узнал из этой записной книжки, Я понял – Сумбатов захвачен той же идеей, что и Веригин. Но к ее осуществлению идет с другого конца.
А теперь последние материалы – два доноса, написаны рукою Зимовейкина. Вот они:
«Ваше Превосходительство!
А злодей-то уж в Москве! Мне на подмогу отрядите людей, чтоб задержать лиходея. Ходит он в два места: на Плющиху, в дом Сумбатова, что вернулся из дальних краев, и на мой Малый Кисельный переулок, где Порошины пребывают. Где-нибудь да возьмем его. Может, на бульваре, у Рождественского монастыря по выходе с Кисельного переулка, или еще где. А из повествования к Наташке вижу, что собирается этот беглый из Москвы скрыться. Пусть собирается, а я уж не упущу сию птицу, этого Веригина.
Вашего Превосходительства покорный слуга
Терентий Зимовейкин».
«Ваше Превосходительство!
Не забудьте меня в своих милостях. Ведь с божьей помощью и моим старанием на Рождественском бульваре «под вечер осени ненастный» схватили мы Веригина. Теперь-то он уж кару получит такую, что ни в сказке сказать, ни пером написать. Уповая, что снизойдет Ваша милость и на меня, грешного, верный слуга Вашего Превосходительства
Зимовейкин Терентий».
ЧТО МНЕ ДЕЛАТЬ С СОБОЙ?
Соскочили все гайки, развинтились все винты. Была машина, и нет ее: развалилась. Я бессильно уронил руки: нить удивительного поиска оборвалась.
Вот он, предо мной, этот листок. Последний из спасенных Таней Бобылевой.
Искатель тысячелетней жизни, сопровождаемый жандармами в ссылку, уцелел под снегом Сибири в дикую пургу, не сдался смерти, уже был на пути к спасению и не ведал, что в Москве его ждет западня.
Но куда мне девать себя? За что теперь приняться? Незаметно для себя я стал участником необычайного поиска. И вдруг вижу – все оборвалось… и мой душевный порыв иссякает. Так река в пустыне течет и исчезает, уходит в песок.
Я подошел к окну.
С бассейна звучат разрозненные восклицания, и какие-то мелодии оттуда долетают словно из густого тумана. Зато слышнее, как говорит старая Москва-река с молодым бассейном.
«Какая искусственная, зеленоватая вода в тебе, бассейн», – говорит Москва-река.
«А в тебе, Москва-река, совсем уж потемнела вода»…
«От заботы! От заботы!» – шепчет Москва-река и плывет, плывет меж каменных берегов.
Как беспокойно застучали большие часы на шкафу в ответ на ночной» гудок! Одно беспокойство цепляется за другое. Совсем как колесики в этих часах.
Кто-то лизнул руку. О, это ты, мой старый пес! Зовут тебя Найт. Но ты отзываешься и на кличку «Ночь», «Ночка». Твоя морда легла ко мне на колени. В глазах твоих сострадание, озабоченность.
«Ты словно застыл. Смотри, как бы не оледенела твоя душа», – ты это хочешь сказать мне, пес?
Ты подпрыгнул, ты вскочил, ты встряхнулся, ты носишься вокруг стола, лаешь, приседаешь и снова кидаешься ко мне! Какой вопросительный взгляд у тебя!
Догадался! Догадался: встряхнуться мне надо!
Что ж, давай отодвинем это дело. Но как забыть тебя, неведомый искатель?
И старый пес участливо стучит хвостом по полу. Сухой стук. Но за ним я слышу:
«Конечно! Конечно! Да! Надо отодвинуть от себя это грустное дело… Встряхнуться! Ведь ничего не поделаешь».
И на этот стук я откликаюсь – поднимаюсь с кресла:
– Гулять! Пойдем гулять, Найт, по вечерней Волхонке.
В ответ лай отчаянной радости! И пес приносит свой поводок.
У двери толпятся, мешая друг другу, кот Топ в черном бархатном кафтане и еж Чок в своем игольчатом фраке.
«А мы? А мы? Не возьмут ли и нас гулять?»
Найт уже летит вниз по ступеням.
А где ключи? Здесь.
Дверь захлопнулась.
Тихо в переулке.
Высоко подняли свои лебединые шеи овальные фонари. Сосредоточенно встречает меня моя Волхонка.
На ночном летнем ветру шумит густая рощица тополей. Но на Волхонке она плотно заслонила здание, где в последний раз, покидая Москву, побывал Пушкин. Тогда здесь была первая московская гимназия. В этой рощице не горят фонари. О чем она теперь так задумчиво шумит?
Я снял поводок с собаки.
Обрадованный пес взбежал на пригорок, поросший густой травой. Он лает, бросается в траву, катается, вскакивает, встряхивается совсем так, как в Алуште, когда, поплавав, весь мокрый, он весело выскакивал из моря на песчаный берег. Летели брызги во все стороны. И сейчас он смотрит бодро и уверенно. Точно ночная свежесть смыла сосредоточенно-горестное выражение, с которым он глядел на меня в доме, постукивая о пол хвостом.
Мимо беззастенчивых огней бензоколонки Найт пробегает с пренебрежением: зачем она здесь? И вдруг остановился: удивленный, отрывистый лай!
Ах, вот в чем дело! Действительно смешно: деревья надели белые брюки. Конечно! Ты прав, мой пес. В темноте зеленые кроны деревьев совсем черные, а стволы, покрытые известкой, резко выделяются белизной. Белые летние брюки у деревьев. Конечно, есть чему удивиться, мой старый пес!
Ветер затих.
Редкие троллейбусы идут почти без пассажиров. Но водители, словно упражняясь, привычно называют остановку. Троллейбус уходит дальше. На цветах, на травах, на листьях деревьев возле музея лежит роса. Ни ветерка. Ни шелеста.
А как резко и гулко некогда звучали здесь, на Волхонке, голоса опричников Ивана Грозного! В такую ночь из конюшен выводили они своих коней, седлали их, с гиканьем и свистом носились по притихшему от страха городу.
А как протяжно разносилось по Волхонке строгое погребальное песнопение, когда сам Грозный хоронил в Чертолье лютого Малюту Скуратова, убитого в Ливонии!
Все это было. Было.
Теперь, в этот поздний тихий час, небо над Волхонкой, дома, деревья в сквере возле музея, травы – все отрадно и приветливо, как само слово «Волхонка».
Домой! Пора домой, мой пес Найт.
…Когда-то, в 1827 году, по Волхонке, по улице, на которой я сейчас стою, легкой, радостной походкой проходил и сворачивал на маленькую Ленивку тот, кто затем поднимался на третий этаж дома с правой стороны.
– Здравствуйте! Доброе утро, Василий Андреевич! – живо и приветливо говорил гость.
– Здравствуйте, Александр Сергеевич, – кланялся Пушкину Тропинин. – Пожалуйте! Ожидаю вас.
И художник принимался за свою работу: в тишнне высокой просторной мастерской писал портрет Пушкина.
У самого подъезда, когда я стал ключом открывать дверь, Найт вдруг залаял и посмотрел на меня:
– Что, отошло? Оттаял? Встряхнулся?
«Да! Да! Совсем так, как ты, когда после морского купания вылезаешь на берег».
Уже поздно. За окном погасли фонари. Промелькнул одинокий огонек такси. Скрылся. Все тихо. Лишь тьма приползла к высоким окнам моего кабинета. Взошла луна. Она, конечно, прислушивается к молчанию Волхонки, услышала там те звуки, что недоступны ни мне, ни даже тебе, мой старый верный пес…
Да, Найт, ты хорошо мне посоветовал. Я встряхнулся. Ну, а теперь вот что: завтра утром поеду в Шелковку. Еще раз. А вдруг у этой вишневой бабы где-нибудь еще остались листки?
Решено. Завтра с утра – в Шелковку.
СНОВА В ШЕЛКОВКЕ
На следующий день утром на остановке «Шелковка» я сошел с автобуса № 511, который везет пассажиров в дальние рейсы. Припомнил: так – вперед по ходу автобуса.
Вот и спуск к речке. А где же гуси? Тот злой гусак, что яростно шипел на меня в мой первый несчастный приезд в Шелковку?
Гусей не видно.
Впереди – знакомый дом под зеленой крышей. Кого застану? Таню? Или мамашу? Как-то встретит меня Клавдия Степановна?
Овчарка в глубине сада подняла голову. Но не залаяла. Признала?
На крылечке перед стеклянной террасой сидели двое: Таня и какой-то человек лет тридцати пяти – тридцати семи с загорелым лицом. Таня, увидев меня, вскочила, а человек с загорелым лицом посмотрел на меня почти с испугом.
– Не беспокойтесь, Митрофан Иванович, они, – Таня указала на меня, – не жених мне, а просто знакомый. Садитесь, Григорий Александрович. Будьте знакомы: это наш агроном Митрофан Иванович.
– Я, кажется, помешал, – сказал я.
– У нас уже все сказано, – быстро ответила Таня.
– Может, я в другой раз загляну, – нерешительно сказал агроном.
– Нам не о чем говорить, – отрезала Таня, – вы отцу когда-то пятистенок помогали ставить, а я теперь за вас выходить должна?!
– Но два года сряду, Таня, на наше супружество вы не сказали – нет!
– Но я и не говорила – да!
– Но мамаша ваша, Клавдия Степановна, говорила мне…
– Не маме жить с мужем, а мне.
– Что ж остается?
– Остается? Расписаться с другим. Это я н сделала.
Лицо агронома исказилось болью:
– Загс не только соединяет, но и разъединяет.
– Ни к чему все эти ваши слова, Митрофан Иванович. Надоело, право! Бросьте!
– Я, пожалуй, пойду, – сказал я, приподнимаясь. – Сам вижу – помешал.
– Нет! Помогли, – сказал агроном, – тяжелый разговор лучше втроем.
Таня круто повернулась ко мне. И тут я сказал:
– Таня! Не осталось ли у мамы вашей еще хоть одного какого-нибудь листка?
Таня пожала плечами. Задумалась.
– Я все, что было, отдала.
– А где же мама ваша хранила листки? Может быть, какой-нибудь листок остался?
– Клавдия Степановна все держит на чердаке. В том доме, где дачники живут, – грустно сказал агроном.
…Воздух на чердаке был сухой, прогретый. Пахло пылью. Солнечные блики скользили по полу, по пустым бутылям из-под керосина, обутым в соломенные переплеты, по сломанному примусу, по старой раме с разбитыми цветными стеклами и по… словам: «Сообщения нашего заграничного агента». Эти несколько слов сохранились на картонной карточке. А карточка, наверное, отвалилась от какой-то большой пачки бумаг. Внимательно оглядываю старые, ненужные вещи и вижу листки и карточку. Лежали они меж старых исписанных тетрадок в большой плетеной корзине. О них Клавдия Степановна, видно, забыла.
Надо было бы спуститься по приставленной к чердаку лестнице и где-то в саду не спеша прочесть эти листки. Но мне не терпелось. Я подошел поближе к свету. Поднес к глазам первый попавшийся листок.
Н вот что я прочел:
«…Как Вы знаете, я хорошо принят в некоторых эмигрантских кругах. Пользуюсь доверием. И мне стало известно: русские эмигранты в Женеве предоставили Веригину большую ссуду на предмет курса лечения в Карлсбаде (дальше несколько строк стерто)… я доложу Вам в следующем моем сообщении.
Честь имею…
Всегда готовый к услугам
А. Святошин».
Как же так? Веригин, по сообщениям Зимовейкина, зах вачен на Рождественском бульваре, а тут какой-то Свято шин сообщает, что Веригин в Женеве и собирается в Карл сбад!
ЗАПРОС В КАРЛОВЫ ВАРЫ
Полупустой автобус № 511 нервно подпрыгивал на неровностях шоссе. Дребезжа всеми своими суставами, он добросовестно вез меня к городу.
Я горел от нетерпения. Скорей в Москву!
Я уже знал, что мне надо делать.
В Москве остановил такси. Не заезжая домой, помчался на Главпочтамт.
Через двадцать минут в моих руках была квитанция на заказное авиаписьмо, адресованное начальнику почты в Карловых Варах.
Я просил его помочь мне узнать, не был ли сто лет назад в Карлсбаде (теперь это Карловы Вары) русский эмигрант-революционер Веригин.
Дома радостно встретил меня мой «зверинец»: пес Найт, кот Топ и еж Чок.
Я похлопал Найта по блестящей спине:
– Ах, Найт! Ты и не знаешь, мой пес, как ты мне помог! Как хорошо, что я тогда послушался твоего совета и встряхнулся!
Весь день я был крайне возбужден. Ни за что не мог приняться.
А ночью никак не мог уснуть.
«Карлсбад… Карлсбад», – гудело у меня в мозгу.
А ведь я и сам не так давно побывал в Карловых Варах.
Нет, мне не уснуть сегодня…
И я стал вспоминать островерхие крыши домов, стеклянный купол над целебным источником Шпруделем, лесистые склоны Крушных гор.
С этими думами о Карловых Варах я незаметно уснул.
И настал день, когда я вынул из своего почтового ящика плотный конверт.
«Мы выполнили Вашу просьбу, – гласил ответ почты Карловых Вар, – на наши запросы получили разъяснение, что искомый Вами Дмитрий Веригин действительно был в Карлсбаде в 1863 году и оставил свою рукопись служащему тогдашнего пансиона „Черный лебедь“.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32
Поиск книг  2500 книг фантастики  4500 книг фэнтези  500 рассказов