А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


– Слушаю вас.
– Здравствуйте, Дан, – «шантретисто» сказала трубка, – это Оля, если вы меня помните.
Классическая форма пустой вежливости! Неужели она решила, что Дан мог ее забыть со вчерашнего вечера – просто по времени, без учета того неясного и странного впечатления, что она произвела на него.
– Я вас помню, Оля.
– А мне показалось, у вас плохая память.
– Почему?
– А зонтик?
Тут у Дана сам по себе придумался гениальный, на его взгляд, ход.
– Я его нарочно оставил.
– Нарочно?
– Конечно. Просто так вы могли бы и не позвонить, а замотать чужой зонтик – совесть не позволила бы.
– Я могла бы его сдать в бюро находок.
– Не могли. Где гарантия, что я бы о том догадался? А значит – тю-тю зонтичек…
– Ну хорошо, не в бюро – в милицию. Там бы вас нашли.
Здесь она неплохо вывернулась. Думай, Дан, шевели извилинами…
– Первый раз вижу волшебницу, которая прибегает к помощи милиции.
Засмеялась. Интересно, что бы сказал Тиль про ее смех? Какого он колера?
– Убедили. Как мне его отдать вам?
– Что за вопрос? Только лично. Не на почту же идти волшебнице…
– Согласна. Дельное наблюдение. Вы, оказывается, большой знаток жизни и обычаев великого мира магии.
– На том стоим, – согласился Дан. – Что вы делаете сегодня вечером? – Краем глаза он посмотрел на вахтера, который изо всех сил старался выглядеть индифферентным. А может, и впрямь начхать ему было на галантные потуги какого-то жонглера: сколько при нем по этому видавшему виды, со всех боков скотчем уклеенному, телефонному аппарату свиданий назначено – не перечесть. Надоело небось вахтеру: целый день одно и то же…
– Я свободна.
Как прекрасно проста она, подумал Дан. Никакого притворства, никакого жеманства: мол, не знаю еще, столько замыслов, надо подождать, посмотреть в записную книжку…
– Тогда я вас встречу на Самотеке, на остановке. Ну где я сошел, ладно?
– Ладно. Я освобожусь в шесть.
– Значит, в полседьмого?
– Я успею.
– До вечера.
– До свидания.
Короткие гудки: ту-ту-ту. Положила трубку. Дан немного послушал их и тоже уложил трубку на рычаг.
Тиль сидел на стульчике в той же позе рыболова-сибарита, только вместо пруда перед ним расстилался грязно-малиновый ковер репетиционного манежа. На манеже сиротливо лежал брошенный Даном хромированный моноцикл.
– Поговорил? – спросил Тиль.
– Поговорил.
– Приступай к делу.
– Мне в главк надо, – попробовал отвертеться Дан.
– В главк тебе надо к двум. А сейчас, – он вытащил из жилетного кармана плоские серебряные часы, щелкнул крышкой, – сейчас, шер Данчик, только десять минут двенадцатого. И тебе придется попотеть как минимум один час и пятьдесят минут. Поверь старому Тилю.
Что делать? Пришлось поверить…
3
А потом, как в священном писании, был вечер и было утро. Утро пасмурное, серое, брезентовое, как штаны пожарника (откуда шутка?), штрихованное дождем висело за немытым стеклом окна, тоскливое длинное утро, вызывающее головные боли, приступы гипертонии и черной меланхолии, а по-научному – нервной депрессии.
Но все это у иных, здоровьем обиженных. Давление у Дана держалось младенческое, головными болями не страдал, а черная меланхолия выражалась всегда однозначно: не хотел идти на репетицию.
Лежал под одеялом, тянул время, оглядывал небогатое свое однокомнатное хозяйство.
Оля спросила вчера вечером:
– Вы часто уезжаете из Москвы? Ответил привычно, не задумываясь:
– Частенько… – Но полюбопытствовал все же: – Как вы догадались?
– Заметила. Жилье выдает. Когда в нем мало живут, оно как вымораживается, застывает. Вроде все чисто, все на месте, а холодно.
Точное наблюдение. Дан замечал это и в своей квартире, когда возвращался с гастролей, и в квартирах друзей – элегантных, обустроенных с пола до потолка, с дорогой мебелью и блестящими люстрами, с натертым паркетом и звенящим хрусталем за толстыми стеклами горок. Почему-то артисты цирка из всей «выставочной» посуды предпочитают именно хрусталь. Может быть, потому, что он так же холоден, как и их пустующие квартиры?..
Впрочем, он-то сам кантуется дома уже четвертый месяц…
Оля сказала:
– Кантуетесь? – усмехнулась. – Пожалуй, точно так. Не живете – ночуете…
Все верно. С утра пораньше – студия, Тиль, булавы, моноцикл. Потом – мастерские, где шьют новый костюм для нового (будет ли он?) номера. Потом обязательно! – главк, где вроде и нет для тебя никаких срочных дел, но быть там необходимо, вариться в кислом соку цирковых сплетен, разговоров, предположений, замыслов и домыслов: кто где гастролирует? кто куда едет? у кого номер пошел, а кто аттракцион «залудил»? кто женился? кто развелся? кто сошелся? где? когда? как? с кем? почем? у кого? – тысяча пустых сведений. Клуб, а не учреждение… И ведь тянет, ежедневно тянет, как будто не пойдешь – что-то потеряешь, чего-то не выяснишь, не вернешь, наиважнейшего, наиглавнейшего.
А вечером гости. Или ты у них, или они у тебя – «дежурство» за полночь, в столице, как на гастролях, в цирковых гардеробных или в гостиничных номерах после вечернего представления, и те же разговоры, те же вопросы-ответы, сотни раз жеваные-пережеванные, переваренные, за день обрыдлые. Дану в Москве полегче: у него есть друзья вне цирка, а стало быть, вне профессиональных интересов. Можно хоть душу отвести, на вечер забыть о гипнозе манежа. И только перед сном выкраиваешь время – почитать. Сколько его остается? Кот наплакал, а зверь этот скуп на слезы. Стопка журналов, регулярно покупаемых в киоске Союзпечати (знакомая киоскерша оставляет всю «толстую» периодику), лежит непрочитанная, потому что на сон грядущий вытягиваешь с полки знакомое, читаное-перечитанное, привычное, успокаивающее и – вот парадокс! – всегда волнующее. А периодику Дан на гастролях «добирает»: свою библиотеку в артистический кофр не сунешь: и места мало, и книги жаль – что-то с ними дорога содеет!
Согласился тогда с девушкой Олей, троллейбусной провидицей, не без грусти согласился, даже с обидой на провидицу: все-то она ведает, все подмечает, компьютер – не человек.
– Вы правы, Оля, все у меня в квартире полудохлое. А она возьми да скажи – обиженным в утешение, скорбящим на радость:
– Не все. Книги живые. Видно, что их читают и ценят. Вы кто по профессии?
Выигрышный для Дана вопрос.
– Цирковой артист. Жонглер.
Тут обычно девицы-красавицы, душеньки-подруженьки должны ахнуть, ручками всплеснуть: как интересно! сколько романтики! цирк – это вечный праздник! И посыплются вопросы – один другого глупее: в каких странах побывали? сколько циркачам платят? правда ли, что они ежедневно рискуют смертельно? Это Дан-то рискует, с его булавами и кольцами… Хотя риск, конечно, имеется: брякнешься с моноцикла, не успеешь собраться, придешь на ковер неудачно – можно, например, и руку сломать…
А обычного не случилось. Оля не ахнула, не всплеснула руками, глупых вопросов не задавала. Она лишь кивнула согласно, приняла к сведению информацию, но увидел Дан – или почудилось ему? – в мимолетном косом взгляде ее, даже не взгляде – промельке, секундное-удивление. Увидел Дан и растолковал его по-своему: как так – жонглер и книги читает! Быть того не может! Серый, лапотный, со свиным-то рылом…
Что, в сущности, происходило? Дан чувствовал глухое раздражение против Оли, даже не раздражение, а какое-то внутреннее сопротивление тому явному чувству симпатии, которое она вызвала к жизни и которое все еще жило в нем, – непонятное чувство, ничем не объяснимое, не подкрепленное. Но сам же анализировал – работала где-то в мозгу счетная машинка: а зачем сопротивляться? что она плохого сказала? Ничего… А взгляд? Почудилось Дану, настороженному, как зверь перед дрессировщиком. Странное дело: когда Дан попадал в чужую компанию, где собирались люди, от цирка далекие, он всегда так настораживался, словно ощущал некую неполноценность перед всякими там физиками-лириками. Потом она, конечно, проходила, неполноценность его распрекрасная, а поначалу… Ах, как он завидовал в такие минуты другу Коле, который не страдал разными «интеллигентскими комплексами», уверенному и сильному Коле, чей внутренний мир не поколебать никакими косыми взглядами – крепость, а не мир. Коля угнездится за столом, пойдет анекдотами сыпать, а то ухватит пяток тарелок со стола, почнет жонглировать, к ужасу хозяйки, – знай наших! – сорвет аплодисменты, привычные для него, как щи в буфете, и вот уже физики-лирики ему в рот смотрят, слушают, развесив уши, как он в Америке с миллионершами сухой мартини на спор хлебал – кто кого перепьет, а где-нибудь в Австралии метал бумеранг «по-классному», на зависть аборигенам. А физики-лирики целыми днями сидят за столами да синхрофазотронами и дальше своих развесистых ушей ни черта не видят.
– Я для них кто? – спрашивал он. – Человек из другого мира. Чей мир лучше? Ясное дело – мой. Вот я им про то и толкую по силе возможности…
Что и говорить, силы у Коли – навалом. Дану бы хоть малую толику ее…
А Оля будто подслушала мысли Дана. Спросила, как объяснила давешний взгляд:
– Может, вы тоже волшебник?
– Это как?
– Когда вы ухитрились библиотеку собрать? Да еще такую богатую…
Сказала – и бальзам на душу. Нет, милый Дан, псих ты ненормальный, закомплексованный, пора тебе путевочку в институт имени доктора Ганнушкина выколачивать – в отделение пограничных состояний, где такие же нервные полудурки в байковых пижамах фланируют, седуксен лопают и боржомом запивают. Вопрос-то Олин законный и удивление вполне объяснимое.
– По городам и весям подбираю. Книжные магазины везде есть, а в них работают тети, у которых детишки цирком болеют.
Посмеялись. Прошлась мимо стеллажей, провела кончиками пальцев по корешкам книг, как поласкала. Обернулась:
– Хочется мне вам приятное сделать.
Это уже интересно.
– Что именно?
– Существует книга, о которой вы мечтаете?
Нелепый вопрос: таких книг десятки. Хотя, впрочем…
– Есть такая…
– Зайдите завтра в Дом книги.
– И что будет?
– Что-нибудь да будет.
Теперь Дан посмеялся – из вежливости: честно говоря, шутки не понял, сложно шутит девушка Оля, не осилить умишком бедному жонглеру…
…А между тем пора вставать, пора делать зарядку, пора открывать настежь окно, впускать в полутемную комнату холодное и сырое утро. Ох-ох-ох, грехи наши тяжкие, будь проклят тот, кто придумал скрежещущее железом слово «режим».
Однако встал, сделал, открыл, впустил. Умылся, яичницу пожарил. Что за жизнь: вечером яичница, утром яичница. Друг Коля советовал:
– Женись, Дан, непременно женись, но возьми кого из кулинарного техникума с обеденным уклоном. И лучше всего – сироту детдомовскую. Она на тебя молиться будет, пылинки сдувать, а уж отъешься…
Люська, Колина жена, готовит распрекрасно, но есть у нее стальная старушка мама, с которой Коля находится «в состоянии войны Алой и Белой розы». Так он сам говорит, пользуясь полузабытыми школьными знаниями. Хотя ни он, ни стальная мама ничем не напоминают сей цветик. Разве что шипами.
А яичница – вершина кулинарной мысли Дана. Вчера посреди разговора он вдруг спохватился:
– Вы же с работы. Голодны небось? Она засмеялась:
– Как зверь!
– Я сейчас приготовлю. Только, кроме яиц, у меня ничего нет… – Как будто объявись у него мясо, так он немедля жаркое или бифштекс сотворит!
Но Оля не ломалась.
– Обожаю яичницу. Жарьте. Когда-нибудь потом я приду пораньше и наготовлю всякой вкуснятины.
Прекрасная перспектива! Дан, грешный, любил «всякую вкуснятину», да и намек Оли на «потом» – чего-нибудь он да стоит?
Ели прямо из сковороды – горячую, потрескивающую, плюющуюся желтым маслом, звонко хрустели редиской – еще пустотелой, весенней, привезенной на московские рынки веселыми усачами южанами, запивали малость подкисшим «Мукузани», обнаруженным в холодильнике, хотя по всем известным Дану светским правилам красное вино никак не подходило к их нехитрой еде. Да и какая разница – подходило или нет? – если лопать хотелось невероятно вопреки здравому смыслу. Ну с Олей все понятно, она только-только с работы, обедала давно, но Дан-то всего за час до свидания покинул уютную харчевню неподалеку от циркового главка, где, кажется, отъелся за весь день маеты и беготни. А может, чувство голода – штука заразная? Или волшебница Оля способна испускать неизвестные науке флюиды, которые заставляют Дана чувствовать то же, что и она, хотеть того же, что и она?
Волшебница… Редкая по нынешним временам профессия. Далекие средние века, время расцвета волшбы и колдовства, тем не менее привели к захирению эту могущественную профессиональную касту. Одна святейшая инквизиция отменно постаралась и преуспела в том. Но вот явилась все же одна – из ныне вымерших, пробует свое забытое могущество на обыкновенном советском жонглере. Получается? Чегой-то не шибко…
Вспомнил еще: выходили из дому, провожал он ее до троллейбусной остановки, спросил – скорее из вежливости, чем по осознанному желанию – о следующей встрече.
1 2 3 4 5 6 7 8 9
Поиск книг  2500 книг фантастики  4500 книг фэнтези  500 рассказов