А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

фрукты гниют, а камни, гладкие и кривые, словно что-то обещают тому, кто поднимет их, унесет… но они никогда не двинутся.
Остается лишь метаться и вертеться в огромной постели; раньше в сходных обстоятельствах я поднялся бы этажом выше в поисках подходящей горничной или другой прислуги, с кем скоротал бы ночь, но сейчас у нас в услужении одни мужчины; не вижу, что может возбуждать в наемных руках.
Положившись на милость волн, дрейфую на плоту кровати, кружусь, покинутый во снах, точно потерянное судно, отдавшееся килевой качке, направляемое лишь вздымающимися волнами да порывами ветра. Тело твое — далекое воспоминание, будто смутный проблеск земли.
Потом, вдруг — странная метаморфоза, реальностью созданный образ. Наша храбрая лейтенант вернулась, отослала тебя ко мне, и ты тихонько вползаешь в постель и проскальзываешь меж простыней. Во сне я поворачиваюсь и выныриваю в абсолютное пробуждение; ты встаешь на колени, затем ложишься — все так же молча. Я крепко прижимаю тебя к себе, открытая моя. Ты смотришь, полуодетая, под темным балдахином, накрывающим нас. При свете — двойном, от умирающего в камине огня и ровного потока лунного сияния, что льется в окно, — я чувствую, как горят твои щеки. Кожа и волосы твои пьянят свежестью, а длинные черные распущенные волосы ложатся тяжело, убранные веточками и клочками листвы.
У тебя тот сломленный рассеянный взгляд, что я помню с первых дней нашего знакомства. Я сбоку гляжу тебе в глаза, и мне кажется, что теперь вижу в них больше, чем когда-либо. Порою правдиво лишь боковое зрение; самости, лица, надетые нами, чтобы легче идти по миру, слишком привыкли к лобовым атакам; мне кажется, сейчас я различаю в тебе больше истины, чем за все время, что прямо вопрошал. Полагаю, мне следовало догадаться раньше, ибо общие склонности научили нас, что интерес растет, проявляясь косвенно.
— Все хорошо? — спрашиваю я. Ты задумываешься, потом киваешь.
Люди лейтенанта шумят во дворе; моторы рычат и стихают, падают винтовки, за опущенными шторами дрожат огни, крики эхом отдаются в стенах замка, точно голоса камней, и замок вокруг нас дышит больше, чем мы.
Я настойчив.
— Как прошел день? Снова заминка.
— Вполне.
— Ничего не хочешь мне рассказать?
Ты чуть поворачиваешь голову и смотришь на меня.
— Что ты хочешь знать?
— Где была. Что происходило.
— Я была с Комой, — ты глядишь в сторону. Я пытаюсь замахнуться, но рука запуталась в складках постельного белья. Чтобы ее высвободить, приходится с ворчанием перекатиться по кровати. — Мы ездили за холмы, на ту сторону, — продолжаешь ты.
Теперь рука свободна, но мне не удается разжечь в себе гнев для удара. В конечном итоге не исключено, что я приписываю тебе чрезмерное остроумие, «…была с Комой». Фразу можно понять предельно невинно. И кроме того, припоминаю, я решил не ревновать. Освобожденной теперь рукой я приглаживаю волосы себе, потом тебе, вынимаю обломки веточек, и они падают на подушку.
— Что-нибудь происходило? — спрашиваю я.
— Они нашли козу, привязанную к столбу на одной ферме. На другой был бак солярки — они пытались слить, но не смогли. Прострелили бак, перелить через дырку в контейнеры. Оказалось, просто вода. Еще было место — они говорят, сиротский приют, на западе. Я о нем не слышала. Все дети были распяты.
— Распяты? — хмурюсь я.
— На телеграфных столбах. На дороге, снаружи. Двадцать или больше, вдоль дороги. Я сбилась со счета. Плакала.
— Кто это сделал?
— Они не знали, — Ты поворачиваешься ко мне. — Первого попавшегося им на этой дороге они застрелили. Все. Все одновременно. Он уходил и тащил какие-то ящики с едой — они думали, он их, наверное, взял из приюта. Сказал, что детей не заметил, но они поняли, что врет.
— А потом что?
— Они нашли в холмах карьер, склад динамита, но там было пусто.
— А потом?
— Они разговаривали с людьми на дороге; с беженцами. Угрожали, но ничего им не сделали. Узнали что-то полезное. Мы поднялись на холмы по тропе. По-моему, проходили дом Андерса. Несколько человек ушли вперед, забрали с фермы лошадей, а остальные пошли пешком. Меня оставили с двумя в джипе. Потом все вернулись — ничего не нашли. Уже была ночь. Слишком темно.
— А после?
— Мы пошли обратно. А, мы переходили по мосту реку — там были лодки с мертвецами; один разведчик их вчера видел. Они оттащили лодки к берегу и спрятали, на случай если пригодятся позже. Мертвецы поплыли дальше по реке. Это уже на обратном пути.
— День, полный событий.
Ты киваешь. Огонь колеблется тенями на расписанном потолке с карнизами и на темной деревянной обшивке стен.
— Полный событий, — шепотом соглашаешься ты. Некоторое время я молчу.
— С тобой все в порядке? — спрашиваю я наконец. — Лейтенант с тобой хорошо обращалась?
Долгое время ты не произносишь ни слова. Пляшут тени огня. В конце концов отвечаешь:
— Со всем почтением и уважением, каких я теперь ожидаю.
Я не понимаю, что сказать. Поэтому не говорю ничего. Вместо этого вникаю в наше положение. Ты лежишь не шевелясь, я смотрю — и вот так, глядя, лежа, мы остаемся неподвижны, точно застыв в моментальном безвременье.
Но нет; мысли мои противоречат своему собственному генезису. Само время не безвременно, и уж тем более мы. Мы — добровольные жертвы своей поспешности, и хотя элегантнее было бы повернуться к тебе спиной, пренебречь тобою, я этого не делаю. Напротив, я тяну руку, делаю усилие, в какой-то момент решаю больше не решать и, движимый более грубым, примитивным слоем сознания, протягиваю руку, хватаю край простыни и накрываю тебя.
В возобновленном сне мне видится лето, то время много лет назад, когда наша связь была новой, и свежей, и тайной по-прежнему — или мы так считали, — и мы с тобой верхом отправились на пикник, на далекий луг в лесистых холмах.
Такой энергичный галоп всегда тебя возбуждал, и мы проехались снова, ты — лицом ко мне, широко раздвинув ноги, пронзенная, твои юбки укрывали наше единение, а превосходная лошадь, не жалуясь, вес скакала кругами по тайной, залитой солнцем арене — по цветочному ковру звенящей насекомыми лужайки; животное бросается вперед, мускульная сила заставляет нас — наконец, наконец-то — в относительной неподвижности (загипнотизированных, все позабывших, потерянных в растянутом мгновении пятнистого света и жужжащего воздуха) целиком отдаться этим пульсирующим движениям, сладкой взаимности восторга.
Всегда предпочитая поэтическую несправедливость прозаической честности, полагаю, нам было бы чего стыдиться, если б то, что разбудило нас с утра, тут же и усыпило бы и мы в каком-то состоянии лежали бы и дальше.
Ты всегда спала глубже; я видел, как для медленного твоего пробуждения требовался не один крик петуха. Побудку нам, однако, устраивает нечто способное летать, однако, к счастью, собственного голоса не обретшее.
Внезапный назойливый хаос охватывает крышу замка, этажи, стены и нашу комнату, сотрясая все подряд; чешуйчатым флагом хлопает по камням, поднимает пыль и нас, взволнованных и встрепанных, окружает своим облаком и промахивается в этой вихрящейся сыпучей неразберихе.
Снаряд; первый чересчур удачный выстрел, что нашел замок, ударил в него, пролетел насквозь, подняв яростный вихрь каменной пыли, щепок и паники в кильватере. Но оргазма не достиг; остановился меж цоколем и нижними этажами, не взорвавшись.
Ты всхлипываешь, я тебя утешаю, этим неожиданным вторжением вынужденный снизойти до похлопывания по плечу и банальных замечаний. Оглядываюсь в сухом тумане удушливой пыли, которым нас окутал полет снаряда; из дыры в потолке брызжет засушливый мусорный дождь. Я успокаиваюсь, улыбаюсь и отхожу от тебя, закрывая нос платком и отмахиваясь от белых туч, обследовать уничтоженный угол своей комнаты. Наверху дыра, сквозь круговерть пыли сочится солнечный свет. Верхняя часть стены снесена громадным полукругом, точно откушена великаном, и видна темень соседней комнаты. Кажется, старая кладовая, доверху забитая мебелью, если я правильно помню. За ней — главные гостевые апартаменты, которые лейтенант реквизировала в собственное пользование.
Я карабкаюсь на изящный гардероб — он избежал повреждений: снаряд пролетел в ладони от него — и перегибаюсь через стену из камней и булыжников. Потянувшись и проникнув внутрь, за вековое потемневшее истерзанное дерево, улавливаю необычный химический запах; аромат из детства, что всегда был связан с одеждой, приемами и прятками. Замечаю металлический отблеск, протягиваю руку. Нафталиновые шарики; так пахнет нафталин, вдруг понимаю я.
Пальцы смыкаются на плечиках. Я снимаю их с вешалки в пробитом платяном шкафу, что стоит в сумеречной комнате, потом бросаю и слезаю с гардероба. Другая дыра у меня под ногами сквозь мозаику, доски, дранку и штукатурку ведет в пыльную столовую. Из дыры доносятся крики и топот бегущих ног.
Я подхожу к окнам и распахиваю их в день — шторы у меня за спиной опущены. Снаружи царит странный покой — обычный новый день с туманом и низким водянистым солнцем. В лесу поют птицы.
— Ты что делаешь? — стонешь ты с кровати. — Мне холодно!
Я высовываюсь из окна, гляжу в небо — думая в этот момент, что нас могли бомбить, а не обстреливать, — потом на холмы и равнину.
— Я думаю, если нас будут бомбить, безопаснее открыть окна, — объясняю я. — Желающим рекомендуется залезть под кровать.
Я ищу одежду, но она лежала на стуле, почти на пути нашего маленького гостя; на полу возле дыры я нахожу только щепки и пару пуговиц с пиджака. Заворачиваюсь в простыню, вытряхиваю пыль из башмаков, обуваюсь, потом замечаю себя в зеркале и снова сбрасываю башмаки. Спускаюсь к остальным, намереваясь следовать нисходящей траектории снаряда.
Этажом ниже, в Длинном Зале люди лейтенанта носятся, хватаясь за оружие и штаны. Услышав снаружи тупеющий вопль, все пригибаются или подскакивают. Затем следует столь же двусмысленный грохот — звук, за восприятие которого не хотят отвечать ни уши, ни ступни, — и вывод о нем мозг делает сам по себе. Мы встаем, и я иду дальше.
В столовой, чьи щедрые глубины увеличены наполнившей их пылью, двое солдат машут руками над дырой в полу, ведущей вниз, в кухню или погреб. С пробитой крыши сыплется пудра какого-то сора. Рядом из дыры в потолке свисает, раскачиваясь, тонкая труба; из нее бьет горячая вода, плещет на стол и на ковер в центре, пар вступает в единоборство с пыльными спиралями. Шторы, прищемленные упавшим фризом, растянулись на полу, впустив день, что высвечивает пыль и пар. На секунду я останавливаюсь, против воли восхищенный этим невероятным хаосом.
Едва мы с двумя солдатами подходим к дыре, снаружи с небес вырывается колоссальный неистовый скрежет и вплетенный в него предсмертный нечеловеческий вой; солдаты кидаются на пол, с грохотом подняв еще больше пыли. Я стою, глядя на них. На этот раз следует взрыв; звук лопается вдалеке, сотрясает доски под ногами и дребезжит окнами, будто ураганный шквал. Люди лейтенанта с трудом поднимаются, а я бегу к окну. Выглянув наружу, не вижу ничего — одни лишь мирные небеса.
Я заглядываю в дыру, возле которой теперь на коленях стоят солдаты, потом направляюсь в коридор, на цыпочках обходя мелкую лужу теплой воды.
— Уже призрак? — произносит голос лейтенанта. Я оборачиваюсь и вижу ее: высокие сапоги шагают через две ступеньки, она всклокочена, натягивает китель, заправляет толстую зеленую гимнастерку в штаны, на боку — пистолет в кобуре. У нее усталый вид, будто она только что вынырнула из самых глубин сна, и все же она совершенна, точно весь этот беспорядок требовался лишь для того, чтобы выпарить лишнюю воду из ее души, оставив более высокую концентрацию.
— Мистер Рез! — кричит она своему заместителю, только что появившемуся в конце Длинного Зала. — Одноколейка в карауле? Пошли туда еще Умеретьбы и Мака; может, они найдут, откуда это все валится. Скажи, чтоб не высовывались и вниз смотрели тоже — может, это прикрытие. И найди по рации Призрака; может, он от сторожки что-нибудь разглядит. — Она высовывает голову за дверь в столовую. — Дубль! — зовет она. — Заделай протечку; возьми кого-нибудь из слуг, пусть покажут, где тут запорные краны. — Она отмахивается от пыли, чихает и на долю секунды кажется девчонкой — мягкая, но суровая фигура в этом случайном тумане, который вытрясли из мощи замка.
— О, сэр! — Роланс, молодой слуга, неловкий упитанный юноша с одутловатым лицом, бежит ко мне, пытаясь втиснуться в куртку. — Сэр, что?..
— Ты сойдешь, — говорит лейтенант, хватая парня за руку. Она подталкивает его к солдату, вышедшему из столовой. — Вот, Дубль; идите, займитесь водопроводом.
Тот, кого она называет Дублем, хмыкает. Роланс оглядывается на меня; я киваю. Они вдвоем отправляются по коридору, побелевшие лица — точно кокарды в утреннем полумраке. Сухой дым — камень и штукатурка, что вихрятся вокруг них, передавая нам всем, движущимся и дышащим в этой сплошной поверхности, — заразу оскорбленного потрясения замка, всех нас делая полупризраками, и я в своей бесцветной форме лукаво архетипичен.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28
Поиск книг  2500 книг фантастики  4500 книг фэнтези  500 рассказов