А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Тут находится бесплатная электронная фантастическая книга Свидетель автора, которого зовут Березин Владимир. В электроннной библиотеке fant-lib.ru можно скачать бесплатно книгу Свидетель в форматах RTF, TXT и FB2 или же читать книгу Березин Владимир - Свидетель онлайн, причем без регистрации и без СМС.

Размер архива с книгой Свидетель = 114 KB

Свидетель - Березин Владимир => скачать бесплатно электронную фантастическую книгу



роман
Летопись будничных злодеяний
теснит меня неумолимо.
Исаак Бабель
Пусто и хорошо. Нет обязательств. Лучшая профессия - родину... Что? Даже
само слово пишется непонятно - то ли с большой буквы, то ли с маленькой.
Бога нету или все же он есть, судя по происходящему - все же есть, но я уже
никакой не капитан. Вернее, я запасен, запасён, положен куда-то до новых
времен. Но новые времена - непонятны, никто не знает, придут ли они, не
придут, никому не известно, какими они будут. Запас портится, запасные спят,
солдаты гуляют с пастушками, дерутся с парнями, все больше амуниции исчезает
в кладовой шинкаря. Слава Богу, война кончилась, говорят селянки, нянча
сорных солдатских детей. Кто ты после окончания похода? Пора по домам,
варить старухам по пути кашу из топора, травить байки, балуясь чужим
табаком. Но это обман, недоразумение, война высовывается из рукава, будто
припрятанная шулером карта. Государства хранят вечный мир, воюют только
люди, только люди несут ответственность за будничную кровавую возню. С
благословения и без, они начинают улучшать жизнь, взяв в руки оружие. Любая
драка совершается из лучших побуждений. История эта вечна, скучна, она
повторяется с точностью до запятой, уныло ведя счет истребленным. Даже
количество крови в человеке остается прежним - две трехлитровые банки - так
же, как и века назад. Война гудит, как судно в тумане, ее не видно, но она
рядом. Не спрашивай о колоколе, он устал звонить. Боевая сталь еще в руках,
она не покидает этих рук, и не остывают ни рукоять, ни клинок, только
согреваются они по-разному. Если нельзя драться по-крупному, дерутся
по-мелкому. Войска не распущены, они просто застоялись. Начала у войны нет,
а есть только продолжение. Кем ты стал, кто ты есть во время этого
продолжения, приближающегося, как "Титаник", и айсберг уже неподалеку.
Шинкарь вытаскивает заложенное оружие из погреба и раздает - своим или
чужим. Остается лишь сочинять письма до востребования.
Я начал черкать что-то на обороте карты - прямо в поезде. В поезде было
писать странно - сложно и просто одновременно. Сложно - потому что качает,
неудобно, карандаш клюет бумагу. С другой стороны, всегда есть о чем: вот в
тамбур вошел небритый парень и тут же, отвернувшись к запотевшему окну,
вывел на стекле по-русски: "Джохар".
Нужно запомнить и это.
В вагоне уже давно воцарился особый запах - полежавших вареных яиц,
вчерашней котлеты, потных детей и несварения желудка.
Это мир, где одинокому не дадут пропасть, поднесут ему помидорчик, насыпят
соли на газетку, одарят картофелиной во влажной кожуре.
В этом мире стучали друг о друга какие-то незакрепленные детали, хлопала
дверь тамбура. Я видел, что свободного места в поездах стало мало. Люди
везли что-то важное - и для себя, и для других, но меня это не очень
занимало. Хотелось что-нибудь записать, все равно что, записать, заменяя
общение со спутниками. Впрочем, спутников у меня уже давно не было, были
только попутчики.
А с попутчиками давно перестал я желать общения.
Во время этого долгого перемещения одиночество следовало за мной.
Но вот я наконец достиг мыса Тарханкут, где степь обрывается в море, а вода
плещет в скальные ниши. Сверху, сквозь прозрачную воду, были видны камни на
дне и зеленые пятна водорослей.
А над всем этим жили, двигаясь подобно гигантским насекомым,
радиолокационные антенны, и каждая раскачивалась, вертелась по-своему.
Я смотрел с обрыва на склон и заходящее багровое солнце. Что-то рвалось в
самом сердце, и казалось, что нужно запомнить навсегда или записать это
что-то.
Но долго такое состояние не может длиться, и снова нужно было выходить к
людям.
Вблизи Тарханкута я пристал к лагерю Свидетелей Иеговы. Были они людьми мало
приспособленными к полевой жизни. Странно-беззащитными.
Я чинил им палатки, орудуя кривой иглой, и разговаривал о вере.
Были Свидетели в этих разговорах похожи на тренированных пилотов в нештатной
ситуации. Мгновенно перебирали заученные варианты реакции, а когда
становились в тупик, отсылали к братьям по вере - по месту жительства
оппонента.
Приятель мой, объемный чудной человек, слоняясь по Москве за однокурсницей,
задумчиво повторял: "Непросто это, Татьяна, непросто..."
Эту фразу и я печально тянул, вздыхая, в ответ на тягучие речи Свидетелей.
При этом я думал про себя о том, как красиво и метафорично имя этих людей.
Свидетели.
Как многозначительно это название, и как странны эти люди.
Лагерь Свидетелей напоминал пионерский - с дежурствами, первой группой,
второй группой, какими-то начальниками. Пробираясь в ночи между палаток, я
видел, как они ведут при скудном свете переносных лампочек свои
политзанятия.
- А на это, - слышался голос невидимого инструктора, - нужно рассказать
притчу о жучке. Дело в том, что...
Море гремело в двух шагах от палаток. На полоске песка, заглушаемые прибоем,
разговаривая, стояли две маленькие девочки.
Одна говорила другой:
- И весь этот мир подарит нам Иегова!
А другая отвечала, сообразуясь с какими-то пророчествами:
- ...но этих звезд мы больше не увидим...
И невиданная мной самоотверженность была в словах этой маленькой девочки,
невиданный подвиг. Дескать, эти звезды так красивы, но если так надо, я
готова проститься и с ними.
Пришлось покидать их лагерь в темноте, и это тоже похоже на метафору. Была
ночь, и лагерь Свидетелей спал. Как и все эти дни, грохотало море, и
неравномерными вспышками бил маяк с мыса. Я взвалил на себя рюкзак и,
перешагивая через растяжки палаток, пошел к дороге. Автобусы не ходили, а
путь до ближайшего городка мне предстоял неблизкий - километров тридцать.
Пока я шел, начало светать.
Я понимал, что путешествую между разными людьми, и они передают меня друг
другу, как эстафетную палочку. Это мне нравилось, потому что невозможно было
привязаться к ним по-настоящему. Нравилось мне это и тем, что и одиночество
держалось на расстоянии, не решаясь приблизиться. Впрочем, скорее оно было
похоже на снайпера в засаде.
Я поднимался на пустынные равнины яйл - горных пастбищ - и вспоминал
весенний Крым. Той весной я приехал сюда после школьных каникул, и оттого
Крым был пуст. Тогда мне не встретился ни один человек наверху, и это было
хорошо.
Я спал у ручного огня и был спокоен той весной. Мысли об одиночестве тоже
занимали меня, когда я доходил до края яйлы. Нехитрый мой ночлег
обустраивался быстро, а до сна было еще далеко.
Лежа под перевернутой чашкой неба, я перебирал все то, что не успел в жизни.
Сколько я ни искал сейчас прежних стоянок - я не нашел ничего.
И это было правильно. Когда б обнаружились приметы прошлых ночевок,
одиночество безжалостно сдавило бы мое сердце.
А теперь можно было вспоминать другие горы, то, как мы шли вдоль мутной
реки, а у меня за плечами болтался уже не рюкзак с альпснаряжением, а мешок
с рацией и запасными рожками к автомату. Такие воспоминания хотелось
отогнать, но в моем одиночестве они приходили снова.
Я добрался до Коктебеля и начал искать свою знакомую, обещавшую устроить
меня на постой.
Однако я не понравился хозяину, и он отказал мне. Мысль о том, что сейчас
нужно ходить по домам и спрашивать комнату, была отвратительна.
Так и вышло - всюду мне отказывали.
Не было места на одного.
Двоим или троим устроиться проще, а для одного комнат не строят, они
невыгодны. Одному устроиться трудно, и это опять имеет какой-то двойной
смысл.
Я спустился на пляж и начал думать дальше, греясь на солнце и от грусти не
боясь обгореть. Море ворочало свою соленую воду, и ходили задумчиво по пляжу
голые женщины.
Было их много, и от нечего делать я рассматривал их загорелые груди -
упругие, круглые, отвислые, остроконечные, плоские...
Рядом со мной сидела женщина в нижней части бикини, и я с удивлением
обнаружил, как мало она отличается от мужчины.
Было непонятно, что я вижу - сильные мужские мышцы или маленькую женскую
грудь.
А в стороне сидели еще две - очень красивые, как мне казалось: можно было
бы, наверное, найти в них, в этих женщинах, какие-нибудь недостатки, но мне
этого совсем не хотелось. Отчего-то мне было больно глядеть на одну из них.
Это была не зависть к их красивой жизни, нет. Просто мне стало больно и
тоскливо.
Я глядел на женщин спокойно, без вожделения, и думал, что, когда стемнеет, я
раскатаю свой спальник где-нибудь на сопке и засну, а утром, может быть,
поеду дальше или снова поднимусь на плато, с которого напрасно спустился.
Яйла принимает всех.
Я еще думал, что надо ехать в какое-нибудь другое место, на Север, скажем.
Но ехать на Север мне было не по карману, хотя там мне было когда-то хорошо.
Хорошо было до изнеможения идти по речной гальке с карабином, прикидывая,
как высоко удастся подняться по реке. Сослуживцы брели сзади, говоря о своих
женах и своих окладах... Реки разделялись на широкие рукава и текли по этой
гальке, а солнце было такое же жаркое, и, как здесь, вдали маячили горы.
Голубые и синие на горизонте, они становились темно-коричневыми на карте.
Пересмотрев за свою жизнь множество топографических карт, сейчас я понял,
что большинство этих листов с секретными грифами были желтыми или
коричневыми.
И на Памире мне было хорошо, но там идет война.
И в Абхазии идет война, и, наверное, мало осталось от того ресторанчика, в
котором мы сидели после месяца восхождений и перевалов. Над Бзыбью, шум
которой в верховьях я так любил и вот вспомнил снова, автоматные очереди
сейчас слышнее шума текущей с гор воды.
А в Армению мне дороги нет, и это особая история.
Но вышло так, что я снял-таки угол. Хозяйка не спросила не то что моего
имени, но и города, откуда я приехал. Она была совершенно пьяна и не сразу
нашла смешной ключик от висячего замка для моей двери.
В комнатке все было кривое и косое. Кривой стол, слоняющаяся по углам
проводка, потолок, катившийся навстречу полу, пол, падавший в угол, - как на
рисунках Шагала к "Мертвым душам".
Трущобное место, где я поселился, звалось Шанхаем - видать, по количеству
домиков и домишек, прилепленных друг к другу.
Я быстро прижился, усвоил, казалось, давно забытые обычаи жизни на пляже,
куда приходил теперь по праву. Свершилось превращение путешественника в
отдыхающего.
Соблюдая сиесту, я разглядывал мир в щелочку между косяком и длинной,
колышущейся на ветру занавеской.
Проходил мимо моей двери немолодой сосед-украинец вместе с женщиной, и я все
не мог понять - кто она ему: жена, любовница или дочь. Было интересно про
себя решать этот вопрос, вслушиваясь в их фразы, которые иногда доносились
до меня - и каждый раз давать на него новый ответ.
Проходил другой украинец, старик, с виду похожий на отставного офицера, а
жена шла за ним будто в строю.
Проходили навстречу в туалет стройные распутные харьковчанки.
В туалете этом, в совершенно конан-дойлевской традиции, лежал справочник по
пчеловодству.
Туда и сюда бегали московские студенты - иногда я заходил к ним на огонек.
Ребята ловили мидий. Нужно было встать рано, чтобы опередить конкурентов, и
моей обязанностью было разбудить соседей.
Чем глубже, тем мидии были крупнее, и можно было быстро набрать ведро.
Мы варили их в огромной сковородке и разговаривали, сидя в тени навеса.
Макая нежное мясо в горчицу, я говорил ребятам, что, дескать, наша разница в
возрасте не так велика, чтобы нас не считать за одно поколение.
Я кривил душой, так как это было действительно другое поколение. И уже не
первый год в своих странствиях я произносил эту фразу, адресуя ее моим
случайным попутчикам одного и того же студенческого возраста.
Но сам я становился все старше и старше.
И эти уверения были приметой одиночества. Одиночество - вот способ
существования.
Кто-то говорил, что оно - естественное состояние человека. Этот кто-то
считал, что оно необходимо. Я не помнил точной цитаты, все равно я был
одинок иначе. Самое удивительное в моем одиноком путешествии было то, что,
зная, какой ужас и отчаяние порождает оно, я каждый раз повторял
эксперимент, раз от раза забираясь во все более дальние края - обжитые и
нет.
И там оно, одиночество, приходило ко мне, чтобы начать свой неспешный
разговор.
Я снова начал писать, заниматься странным, не свойственным мне делом.
Писалось легко, особенно днем, когда Шанхай пустел, и глубокой ночью, когда
успокаивались и засыпали вернувшиеся с ночных гуляний люди.
Я думал о любви, о ее трагическом зависании над пропастью, когда еще ничего
не произошло, но уже ничего не поправишь.
Это было много легче, чем вспоминать про убитых.
Занавеску трогал ветер с моря, и то, что я делал, было не литературой, а
всего лишь заметками, свидетельскими показаниями, записанными начерно, будто
для будущего выступления перед суровыми людьми в мантиях и черных шапочках.
Какой я к черту писатель, я местный мельник или ворон, а в лучшем случае -
свидетель.
Верещали уже ночные цикады, а я работал в своей кривой комнате. Иногда
что-то начинало получаться, тогда нужно было остановиться и проверить свои
ощущения, а потом, переведя дыхание, снова отправиться в путь. Такая работа
часто напоминала мне убыстряющийся спуск с горы.
Эксперименты с бумагой и карандашом заводили меня настолько, что для
успокоения я отправлялся гулять.
Сначала я шел по трассе, потом сворачивал на улицу, ведущую к набережной.
На этой улице я жил ровно двадцать лет назад, в светлом и свежем апреле. Я
ничего не помнил из той давней жизни - может быть, остались в памяти
фальшивый мир декораций на берегу да холодный весенний ветер, но круглая
дата моего приезда отчего-то казалась мне значимой.
А теперь, проходя по незнакомому поселку, для разнообразия я начал
останавливаться в залитом красным светом кафе, где рыдала гитара, где
курили, передавая друг другу сигарету.
Выжившая из ума старуха приплясывала под тоскливые романсы, хлопала в
ладоши, вскрикивала.
Там я пил массандровский портвейн и разглядывал соседей.
Как ни крути, женщины, освещенные зловещими кровавыми лампами, были
прекрасны.
В эти моменты я ловил себя на том, что все время скатываюсь к проблеме пола.
Но эти женщины были еще и символом иной жизни, и я желал на самом деле не
их, а эту жизнь, наполненную, казалось, особым смыслом и радостями.
Потом я познакомился с гитаристами. Сперва мне немного претило то, что после
каждой песни они намекали публике, что будут жить в поселке, пока хватит
денег.
Но в конце концов это было частью их работы.
Играли лабухи довольно прилично, а один был еще и поэтом. Приличным или нет,
я не мог понять, потому что песни у лабухов были чужие, стихи были тоже
чужие, и вновь и вновь рыдала гитара, будто сместилось время, будто сменив
извозчиков на автомобили, приехали гулять нэпманы и снова придуманные цыгане
запели перед столиками. Я подружился сначала со вторым гитаристом, а потом с
первым - главным. Мы несколько раз пили и разговаривали в маленьких ночных
двориках, и я был рад, попадая в тон разговора. Разговор велся ни о чем и
означал просто: "мы одной крови - ты и я".
Хотя мы не были одной крови.
Я просто любил случайную уличную музыку, она казалась мне необязательной и
прекрасной, принадлежащей миру ночных посетителей кафе.
А утром можно было уйти в Тихую бухту, а потом снова отправиться на рынок -
менять ненастоящие украинские деньги на помидоры и вино.
Однажды таким утром ко мне на рынке подошел незнакомый парень - мне он сразу
не понравился. Парень был коротко стрижен, а фигурой походил на овал. Что-то
невыразимо хамское было в его лице, и это-то меня насторожило. Он верно
назвал мою фамилию и предложил зайти к нему в гости.
Я мучительно думал, где мог с ним встречаться. В здешних застольях я никогда
не терял памяти, а из прежних знакомых никто не напоминал моего собеседника.
Зато я видел много таких людей в московских и иных ресторанах, они стояли у
блестящих полировкой машин или курили у дверей офисов.
Это были рядовые бессмысленной необъявленной войны - войны против всех.
Я видел их и в московском летнем кафе, наполненном этими овальными людьми,
когда сам сидел там вместе с бывшим полевым командиром Багировым.
Багиров разглядывал женщин и говорил о расставании.
- При расставании хочешь сделать как лучше, говорил он, - и от этого
становишься похожим на собачника, который отрубает хвост своему псу по
кусочкам - из жалости.
Багиров смотрел на евших и пивших овальных людей и снова рассказывал - об
одной женщине, давным-давно приходившей к нему раз в неделю - с четырех до
восьми.
- Я сразу стелил постель и приносил подушки: в общем, это был идеальный
вариант для творческого человека...
Но в его словах не было цинизма, он относился к женщине как к змее, просто
не давая боли потери себя ужалить. А он терял все, удачи протекали через его
пальцы.
И он стал похож на дервиша.
Бывший полевой командир Багиров был романтиком, даже внешне похожим на Че
Гевару, и, родись он на двадцать лет раньше, непременно ушел бы через все
пограничные заслоны, через Турцию или Северный полюс, туда, в Боливию, на
смену убитому команданте.
Его выгнали с последнего курса нашего военного института за драку, и он
лишился всего - будущих погон с просветом и будущей карьеры. Зато
необходимость заставила его применять в жизни все то, чему его так долго
учили.
Он писал стихи, на удивление неплохие, пропитанные солнцем и восточной
избыточностью, воевал, а теперь продавал в коммерческом ларьке джинсы и
резиновые члены.
Мы познакомились давным-давно, и я долго сидел за столиком, слушая его новые
истории о женщинах и оружии.
Одни вечно присутствовали в мужских разговорах, другое - стало приметой
времени. Оно оттопыривало кожаные куртки наших соседей, овальных и
короткостриженых людей, но ушло уже из моей жизни.
Багиров рассказывал уже об эстонке, которая покупала у него джинсы, и о том,
как он записал прямо на них свой телефон.
Эстонка обещала позвонить, но оказалось, что она забрала не те джинсы -
другие, которые лежали на прилавке рядом.
Его истории не раздражали меня, они были частью жизни, в которой он был
своим - псом войны или поэтом. Совсем не поэтическая жизнь свела меня с ним
далеко-далеко на юге. Он существовал там где-то рядом со мной, быть может,
за цепочкой соседних холмов, голых и пустынных, лишенных всякой
растительности, даже кустов, безжизненных и унылых.
В этих холмах действительно не было признаков жизни, но из-за них прилетали
к нам реактивные снаряды, выпущенные из чужой системы залпового огня, или
попросту - "Катюши".
А может, он был одной из неразличимых, медленно бегущих по склону фигурок, и
именно его пули, выпущенные неприцельно, на бегу, скалывали камень у моей
головы.
Но мы не увиделись с ним там и не говорили о прошлом здесь. И все же, все же
это прошлое существовало. Его и мой опыт странным образом уживались, не
противоречили один другому.
Сидя в этом московском кафе, я слушал и смотрел на его руки, на то, как он
держит нож, как заносит его над тарелкой, и благодарил Бога за то, что не
убил полевого командира Багирова тогда, когда мог, наверное, убить, когда мы
были с ним по разные стороны холмов.
Я мог нажать на курок и даже не заметить, что мелкий полевой командир
Багиров перестал существовать.
И выиграли бы только те, овальные, которые сидели бы вместо нас за этим
столиком.
Так и не вспомнив, где я мог видеть отдыхающего спортивного незнакомца, я,
как мог вежливо, отказался от его предложения.
Ссориться и грубить мне не хотелось.
Парень потоптался на месте и исчез.
Придя домой, я вымыл помидоры и начал аккуратно нарезать их вместе с луком и
перцами, так же аккуратно заливая все это местной аджикой, жидкой и не очень
острой.
В окно мое тихо постучали, и я весело крикнул:
- Не заперто!
Дверь моя была открыта настежь, и лишь занавеска отделяла меня от
стучавшего.
На пороге стоял точно такой же молодой человек, как и тот, кого я видел
утром. Я даже подумал сначала, что это он разыскал меня, но ошибся.
Этот был другой, хотя тоже короткостриженый, овальный, в спортивном костюме.
Он предложил мне выйти к машине. Это не понравилось мне еще больше.
Вдалеке, у дороги, стоял хороший автомобиль с новыми киевскими номерами. На
этих номерах был уже жовто-блакитный флаг Украины, и кириллица частично
заменена латиницей.
Подойдя, я сразу понял, кто сидит в машине.
Это был убийца Чашин.
Чашин был профессиональным убийцей. В своей жизни он научился только
убивать.
Сначала нас вместе учило государство, а потом он превратился в
самообучающуюся систему.
В своей жизни Чашин слишком много стрелял из автоматического оружия и
оттого, как мне казалось, повредился рассудком.
- Прости, браток, к тебе и не подъедешь, - сказал Чашин. - Садись,
прокатимся.
Делать было нечего, я только сказал, что надо запереть дверь.
- Не духарись, - ответил Чашин. - Мальчик останется.
Овальный парень действительно остался и пошел к моей комнатке. Шофер рванул
с места, и мы поехали по трассе вдоль берега на запад. Запад на юге всегда
условен, всюду юг, как на Северном полюсе, но меня всегда привлекала
точность топографии.
- Знаешь, не надо мне никуда, - сказал я Чашину. - Высади меня, я на пляж
хочу.
- Брось. Я хочу вытащить тебя из этого дерьма, - снова произнес убийца
Чашин.
- Зачем? - просто спросил я.
Дерьмом, по всей видимости, была вся моя жизнь.
- Ты не продашь, - ответил Чашин так же просто. - Эти все продадут, а ты -
нет.
"Он прав, - подумал я, - а все же ни в чем нельзя быть уверенным. Я сильно
изменился".
- Короче (он любил это слово), ты еще помнишь сербский?
Тогда я все понял. Я догадывался, зачем Чашину мог понадобиться мой сербский
язык и что он мне хочет предложить работу. И я догадывался, какую. Какое
там, я просто знал.
Он шевелил губами, произнося какие-то слова, а я уже не понимал ничего. Я
тупо смотрел на проносящиеся за окном горы. Чашин всегда не любил меня - за
высокое звание моего отца, за те книги, которые я читал, за любовь мою к
картинам, которые он, Чашин, никогда не видел.
И он был прав - именно из-за отцовских погон моя жизнь была легче и,
главное, безмятежнее, чем его. Может, из-за этой легкости я и покинул строй.
Чашину все в жизни давалось тяжело, хотя учились мы вместе.
И вот что-то у него случилось теперь, появилась надобность, и я показался
ему подходящим, несмотря на неприязнь и память о том, что стояло между нами.
Чашин говорил и говорил, а мы оказались вдруг в каком-то кафе у крепостной
стены, где было жарко, душно, пахло потом и разлитым вином и снова потом, но
Чашин никогда не замечал запахов, а я давно начал находить в них особый
смысл, дополнение к тому, что видишь глазом, дополнение не всегда красивое,
приятное, уместное, но завершающее картину мира, дающее ей окончательную
правдивость и точность.

Свидетель - Березин Владимир => читать онлайн фантастическую книгу далее


Было бы неплохо, чтобы фантастическая книга Свидетель писателя-фантаста Березин Владимир понравилась бы вам!
Если так получится, тогда вы можете порекомендовать эту книгу Свидетель своим друзьям-любителям фантастики, проставив гиперссылку на эту страницу с произведением: Березин Владимир - Свидетель.
Ключевые слова страницы: Свидетель; Березин Владимир, скачать бесплатно книгу, читать книгу онлайн, фантастика, фэнтези, электронная