А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

А с этими качествами человек победит зло, которым земля полна. Но ты и благороден настолько же, и я могу с гордостью опираться на тебя. Знаю, что ты готов отдать твою жизнь для меня. Ты смеешься? Ты считаешь меня фантазеркой? А я глубоко убеждена в том, что ты и силен, и умен, и благороден.
Я улыбался, и в это мгновение действительно чувствовал в себе благородство. Этот ребенок с своими чистыми воззрениями возвышал, очищал и меня.
Мы продолжали путь в молчании, прерываемом лишь плеском волн, и взобрались на самую вышину над морем, где стоял большой крест, и у подножия его опустились для отдыха на скамью, тут находившуюся.
– Посмотри! – воскликнула внезапно Лили. Она указывала на стаю лебедей, летевших в воздухе.
– Вот и скрылись! – продолжала она. – Точно души верных, поднимающихся к небу. Как им должно быть хорошо там!
Молчание было прервано, и мы заговорили об окружающей нас природе.
– Как хорош этот крест, – говорила Лили, – и как утешителен, должно быть, для мореплавателей вид его издали, точно Он говорит им: «Не бойтесь, Я искупил вас, вы Мои!»
– Ты думаешь, все чувствуют как ты, Лили?
– Всякий христианин должен так чувствовать, – ответила она. – Зачем не все люди возлагают на себя крестное знамение? Они не знают, что теряют чрез это. Впрочем на небе, в будущей жизни, мы все узнаем в полноте, но и теперь, когда в моем сердце беспокойство и тревога, стоит мне перекреститься, чтобы все смущающее отошло от меня точно чудом, ведь самое великое чудо в мире совершилось на кресте.
– А твое сердце бывает беспокойно, Лили?
– Да, часто. Правда, у меня нет ни забот, ни огорчений, но таково уж свойство сердца человеческого, что оно тревожится. У меня есть еще другое средство водворять мир в моей душе. Когда я произношу имя моего Спасителя, мне тотчас становится легко. Если ты не испытал этого на себе, Отто, то советую прибегать тоже к этому средству. Попробуй!
Увы! Я не попробовал, не последовал ее совету, а Спаситель стоял у дверей сердца моего и ждал… О, как долго Он ждал!
Меня терзает сомнение. То я предаюсь отчаянию, то гложет меня сомнение, колебание. Трудно определить, которое из этих двух зол ужаснее. Первое, как дикий, хищный зверь, охватывает меня разом и терзает.
Другое, как змея, обвивает меня и душит медленно.
Был ли Мартын моим сыном или возлюбленная его – моей дочерью? Сначала я был уверен и в том, и в другом, потом то первое предположение казалось мне вероятным, то второе… то есть мне казалось так, ведь здесь все только призрак, представление…
Анна могла разъяснить эту загадку, но она бежит от меня, как от своего палача!
Беги, беги от меня, бедняжка, ни в чем прежде мне не отказывавшая, а теперь лишающая меня единого ответа, единого слова! За что попала ты сюда? Не один ли я должен быть наказан за твой грех?
Что же Мартын хотел мне сообщить? О, этот вопрос, мучивший меня на смертном одре, как он преследует меня здесь!

Двадцать девятое письмо

Я не писал тебе давно. Стало темнеть в аду, и нет желания писать. Да и к чему сообщать о наших страданиях? Но вот новые отрадные воспоминания приходят мне на ум и хочется разделить их с тобой.
Взявшись за перо, я почему-то вспомнил тетю Бетти и ее письма. Она любила доверяться всем, особенно письменно. При этом она выражалась всегда неясно, вследствие чего выходили самые странные недоразумения. Помнится, однажды она в волнении бросилась в мою комнату.
– Вообрази, Отто, – кричала она, – какая странная Марианна. Я просила ее прислать мне бумаги бедного вдовца и его детей, а она прислала мне его самого со всей семьей. Они все теперь в нашей кухне, и я не знаю, что с ними делать!
К счастью, это событие кончилось благополучно для бедной семьи, которую мой отец вывел из затруднения.
Если бы ты мог представить себе, с какой силой все наши страсти и желания овладевают нами здесь, как разгорается наше воображение, рисуя нам всевозможные блага, всякие лакомые яства, вина, красивых женщин, одно сменяет другое и носится пред нами, приводя нас в неистовое бешенство от напрасного желания и жажды удовлетворить все мечтания. Пожирающий огонь горит в нас, кровь кипит, и призрачно, конечно, нам удается утолить нашу жажду. Здесь женщин много, и можно достигнуть всего, чего не пожелаешь, но все это призраки, и вместо наслаждения только увеличивается страдание. Что такое безумные неудовлетворенные мечты на земле в сравнении с этим постоянным бешеным стремлением к недостижимому, когда мечешься в бессильной борьбе с невидимым внутренним пламенем и со своим безумным отчаянием, лишь усиливая пытку.
«Я устала», – говорила Лили.
Роковые слова, рисующие ее жизнь. Семнадцати лет она уже устала, поникла главой и увяла! Я не хотел верить близости конца. Я лелеял ее, берег, как тепличное растение, порученное моему уходу.
Бережно снял я ее с осла, на котором она сидела, и мы расположились на траве, чтобы отдохнуть.
– О чем ты задумалась? – спросил я ее.
– Я помышляю о своих грехах, – ответила она тихо.

Тридцатое письмо

Долго я странствовал, прежде чем достигнул иудейского города. Наконец, действительно, я увидел перед собой знакомый мне Иерусалим.
Но не тот Иерусалим, который я знал, а грешный город, только что совершивший самое страшное злодеяние, какое когда-либо было совершено на земле. Тут постоянно повторяется вся история Иерусалима после смерти Сына Божия до самого разрушения города. Сначала все жители находятся в оцепенении, чувствуя, что что-то великое случилось, спрашивая друг друга: «Не был ли Он действительно Сыном Божиим?» и повторяя роковые слова: «Кровь Его да падет на нашу главу и на детей наших». Наступает праздник Пасхи, первосвященники не находят тела умершего в гробу, распространяется слух о Его воскресении; Пилат бросается к жене в безумном отчаянии. Несчастная женщина встречает его возгласом: «О, сон мой, сон мой! Зачем ты не послушался меня!»
Книжники стараются уверить народ, что ученики украли тело своего Учителя, и вот проходит время, старшины меняются, в народе господствует разврат и постоянные междоусобия и, наконец, полное разрушение города неприятелями. Потом все вновь начинается опять, все находятся под впечатлением ужасающего преступления. Когда я приблизился к призрачному Иерусалиму, в нем царствовали мятежи. Я шел по улицам, расспрашивая дорогу к Голгофе, но никто не мог указать мне ее. Все уже забыли о Христе. На дверях домов я читал различные пословицы и поговорки, чаще всего встречались мне слова, метко характеризующие нравы иудеев: «Страх Бога – великое приобретение».
Наконец я сам нашел желаемый путь и увидел ту гору, на которой пострадал Спаситель мира. Я узнал все места, по которым путешествовал с Лили, но, к удивлению своему, я увидел человек, стоящего на Голгофе с распростертыми руками, тихо шепчущего слова благословения.
– Кого благословляешь ты? – спросил я его.
– Не знаю, – отвечал он мрачно.
Я узнал, что это тот самый разбойник, который был распят со Христом и хуливший Его. Теперь он находится в постоянном заблуждении, думая, что по ошибке попал в ад, так как будто бы он был Спасителем прощен, и постоянно терзается недоумением. Какая ирония!
Мне было тяжело в Иерусалиме среди этого народа, беспокойство которого невольно отражалось на мне. Я поспешил удалиться.
Недалеко от Иерусалима находится здешний Содом, но в него посторонним лицам вход воспрещен. Далее я прошел через город магометан и мормонов, которые здесь соединены, ибо Магомет и Иосиф Смит – братья по духу и оба величайшие лжецы из когда-либо существовавших на земле, но первый выше второго. Он, по крайней мере, не облекал распутства в духовное покрывало. На земле все верили им, тогда как они сами сознательно обманывали, а здесь, наоборот, они сами убеждены в том, что проповедуют истину, но никто не верит им. В городе Магомета гуляют прекрасные женщины, исполненные неги и остающиеся девственницами.
У мормонов господствует распутство, смешанное с благоговением.
Между этими двумя партиями происходят постоянно столкновения, они не могут ужиться вместе, несмотря на их сходство.
Я не посетил этих городов, спеша в так называемый город политиков. Дорогой встретилась мне процессия, во главе которой на гильотине везли молодого человека, в французском платье последнего столетия, с напудренными волосами, изнеженным видом, казавшегося воплощением кротости и миролюбия. Ты, конечно, угадываешь, кто он? И здесь, в аду, он жаждет все крови, но в аду крови нет, и это приводит его в неистовство.
Он постоянно рассматривает шеи всех встречающихся ему и, когда находит удобное место, останавливается, слезает с гильотины, и спутники его предоставляют ему удовольствие обезглавливать их. Он с остервенением занимается этим делом, но не надолго. Он не может найти удовлетворения, так как не видит льющихся потоков крови, и обезглавленные остаются невредимыми. Снова он пускается в путь с тщетной надеждой утолить свою ужасную жажду.
Я добрел до неизвестного мне города, в котором господствовала полная тишина. Для меня была бы она задачей неразъяснимой, если бы я не прочитал на воротах следующее объявление: «Его Величество король Испании, покровитель инквизиции, соблаговолил для опыта дать свое тело на сожжение, а шестьсот еретиков будут прислуживать на костре». Я понял, что это город инквизиции.
Здесь живут все, принадлежавшие когда-либо к инквизиции. Они ходят, все покрытые с ног до головы в черных мантиях, открывающих лишь глаза. Не имея уже возможности кого-либо пытать и мучить, они с безумным фанатизмом истязают друг друга и даже самих себя. Все происходит в гробовом молчании, но, конечно, призрачный огонь не может жечь, равно как и все остальные орудия, но мученики испытывают все то же, что испытывали бы, если б они были действительны, с той разницей, что их страданиям не может быть конца.
Мне хотелось войти в город, чтобы посмотреть на объявленное зрелище, но непреодолимый страх овладел мною, и с неописанным ужасом я бежал оттуда без оглядки.

Тридцать первое письмо

Глядя на колоссальные размеры города политиков, я невольно вспоминаю китайскую стену, пирамиды и другие земные чудеса. Этот город – тоже чудо своего рода и тоже не окончен, как вышеупомянутая стена. Он строится бесконечно. Когда наступает глубокая тьма в аду, он разрушается и нужно снова воздвигать его.
Известно ли тебе выражение: у меня лежит камень на сердце? Камни, лежащие у нас на сердце здесь, это наши прошедшие проступки. Из них и строится город политиков. Кто только из нас не пытался избавиться от гнетущей тяжести, принести свой труд и старание на окончание бесконечного строения, но ты сознаешь и понимаешь, как это напрасно.
Самые ревностные строители – суть государственные люди. О! Как велики и тяжелы их камни! Они составляют краеугольную основу города. Оно и понятно. Кто может больше их иметь на совести измен, коварства, неправды? Каких только злодеяний не позволяют они себе творить во имя народного блага, государственной пользы, совершая все это сознательно. Предназначаемого к царствованию можно оставить без престола, если у него к тому не имеется призвания, но государственного человека, играющего судьбой народов, без претензии даже на нравственность, поступающего из любви к искусству и к собственной славе, можно ли предупредить или устроить, когда он вполне знает, к чему идет?
В одно мгновение являются груды камней, приносимых ими сюда. Всякий работает по-своему, нисколько не заботясь о соседе, между тем город состоит из одного здания. Конечно, из такого несогласия ничего выйти не может, а все-таки никто не бросает труда. Они хотят создать не только город, но целое государство с королем. Претендентов на престол много. Они безустанно присылают ноты с заявлениями своих различных прав. Это – все претенденты, которые на земле напрасно пытались доказать свои права на царствование в различных государствах. Наконец, строители, видя как работа идет плохо, решаются собрать конгресс для составления плана дальнейших действий. Конгресс этот собирается на маленьком острове, находящемся среди реки грязной воды, и до него можно добраться лишь вплавь, но это не пугает наших тружеников: они привыкли к мутной воде и без оглядки бросаются в тину.
Тут происходит ужасная борьба: всякий старается потопить другого, и иногда бывает такая сумятица, что одни ноги торчат на поверхности волн. Добравшиеся до острова приступают к составлению плана, но единодушия все-таки нет, и из путаницы нет исхода. Речь за речью, исполненные красноречия, льются – о пользе прямой политики, о гуманности, о нравственной силе, о принципах, которых нужно придерживаться, об уважении прав каждого и т. д. В конце концов каждый остается при своем убеждении, и все расходятся, поблагодарив друг друга за мудрые, высокие советы, поздравляя один другого с выказанным искусством, глубиною воззрений, необычайным умом, восхищаясь умением, с которым все вели дело.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12
Поиск книг  2500 книг фантастики  4500 книг фэнтези  500 рассказов